Измена. Невеста на месяц.

Родное

Звонок в дверь вырывает меня из сна, как сирена из кошмара, и я подскакиваю, путаясь в простынях. Голова тяжёлая, как будто кто-то засунул в неё бетон, а глаза слипаются, как после марафона. "Кто там, чёрт возьми?" — бормочу я, сползая с кровати. Часы на стене показывают полдень, и я хмыкаю: "Браво, Анна, ты проспала утро, как чемпион." Вчера я вернулась из Бали, тащила чемодан в пустую квартиру, разбирала вещи, думая об Алексе, Михаиле, Лене и своей жизни, и вырубилась, едва коснувшись подушки. Теперь Москва шумит за окном, а кто-то настойчиво трезвонит, как будто хочет пробить дверь.

Я шаркаю к двери, натягивая старую футболку, и открываю, ожидая увидеть соседа, который опять забыл ключи. Но там Лена — моя генерал, моя крепость, — с двумя стаканами кофе в руках и бумажным пакетом, от которого пахнет свежими круассанами. Её улыбка шире, чем Москва-река, а глаза блестят, как будто она только что выиграла лотерею. "Звезда, ты жива!" — орёт она, вваливаясь в квартиру. "Я принесла кофе и углеводы, так что шевелись, королева Бали!" "Лена!" — визжу я, и усталость испаряется, как дым. Я бросаюсь её обнимать, чуть не роняя кофе, и мы ржём, как школьницы, прыгая по прихожей. Она пахнет ванилью и Москвой — асфальтом, метро, домом. "Ты псих, как ты вообще здесь?" — хихикаю я, забирая стакан. Кофе горячий, с запахом карамели, и я делаю глоток, чувствуя, как жизнь возвращается. "Думала, ты утонешь в джетлаге," — подмигивает она, скидывая кеды и падая на диван. "Плюс, я соскучилась, звезда. Рассказывай, как Бали? Как твой спасатель мохито? И где мой слон, я же не зря ждала!" Я ржу, доставая пакет с круассанами, которые хрустят, как мечта. "Слон твой на полке, генерал. Бали… чёрт, Лен, это было как американские горки. Михаил, его дерьмо, Алекс, его браслет, поцелуй…А ещё он был в аэропорту, и тоже поцеловал меня так" Я тереблю чёрную нить с бусиной-волной, и Лена ахает, хватая мою руку. "Он что провожал тебя? Анна, ты легенда!" — её глаза горят, как фейерверк. "Подробности, сейчас же!" Я сажусь рядом, откусывая круассан, который тает во рту, как облако. "Я уже сижу жду посадку и вижу он в своей дурацкой смешной футболке. Моя улыбка растянулась до ушей, Лен, да и его тоже. Я подбегаю, мы поболтали, поцеловались на прощание. Он такой... Такой... Лёгкий, простой... Алекс... Я ему обещала писать." Она кивает, отпивая кофе. "Ты сияешь, Анна. Этот Алекс — золото, держи его в чате. А Михаил? Он всё ещё лезет?" Я хмыкаю, беру телефон, который валяется на столе, и вижу пять пропущенных от Михаила и сообщение: "Аня, нам надо поговорить, я был идиотом." Я фыркаю, показывая экран Лене. "Вот его очередной концерт. Мне пофиг, Лен. Он выбрал Веронику, его ложь, его цирк. Я не хочу его слов, они пустые, как его обещания." "Чёрт возьми, да!" — Лена хлопает в ладоши, как будто я забила гол. "Похоронила его, как надо. Блокируй и забудь, звезда. Ты теперь королева, а он — вчерашний мусор." Я смеюсь, и её слова — как искры, которые зажигают меня. Я удаляю сообщение, не отвечая, и чувствую, как груз падает с плеч. Михаил — не мой бой, не моя история. Я беру ещё круассан, и мы болтаем, хихикая над её последним рабочим провалом, где она случайно отправила начальнику мем вместо отчёта. Лена — это жизнь, это смех, это дом, и я понимаю, как сильно скучала по ней. "Слушай," — говорит она, допивая кофе, — "пойдём гулять? Парк Горького зовёт, там солнце, утки, Москва. Надо встряхнуть тебя после самолёта." "Ты читаешь мои мысли," — хихикаю я, вставая. Я натягиваю джинсы, кроссовки, толстовку и куртку, беру рюкзак, и мы выходим. Москва встречает нас ветром, который пахнет асфальтом и началом весны. Улицы гудят: машины сигналят, как будто соревнуются, а прохожие носятся, как муравьи. Мы идём к метро, и Лена тараторит про новый бар, где делают коктейли с лавандой. "Ты обязана туда со мной," — заявляет она, и я киваю, чувствуя, как город обнимает меня. Парк Горького — как оазис в бетоне. Деревья шелестят, утки плавают в пруду, а велосипедисты носятся, как будто опаздывают на Олимпиаду. Мы берём мороженое — ванильное, липкое, как детство, — и садимся на скамейку, глядя на воду. Лена рассказывает, как её кот опять снёс вазу, а я делюсь, как чуть не купила поддельный браслет на рынке в Семиньяке. Мы ржём, и её смех — как музыка, которая прогоняет остатки джетлага. "Лен," — говорю я, глядя на уток, — "спасибо, что ты есть. Ты… ты мой маяк, знаешь? Без тебя я бы утонула в этом дерьме с Михаилом." Она тычет меня в плечо, ухмыляясь. "Ты бы выплыла, звезда. Но я рада быть твоим спасательным кругом. Что дальше? Планы на Москву? Работа? Любовь?" Я хмыкаю, откусывая мороженое. "Работа — да. Хочу вернуться к дизайну, может, в студию, а может, своё начну. Любовь… не знаю, Лен. Алекс — это Бали, он далеко. Я хочу себя, пока что. И психолога, чтобы не повторять старые ошибки." "Ты крутая," — говорит она, и её голос мягче, чем обычно. "Я с тобой, звезда. А теперь пошли, там карусель, давай прокатимся, как в детстве." Мы бежим к карусели, и я чувствую себя девчонкой, когда мы крутимся, визжа, пока мир не превращается в размытую радугу. Парк оживает: дети орут, парочки целуются, старики кормят голубей. Москва — моя, и я в ней, живая, свободная. Мы гуляем ещё час, болтая о ерунде, пока солнце не начинает клониться. "Лен, я выжата," — смеюсь я, и она кивает, обнимая меня. "Завтра созвонимся, звезда," — говорит она, и я машу ей, шагая домой. Квартира встречает тишиной, но теперь она не давит, а обнимает. Я падаю на диван, чувствуя, как тело ноет от прогулки, и беру телефон. Пора позвонить маме. Я набираю, и она отвечает, её голос — как тёплый чай, знакомый, родной. "Анечка, ты дома?" — спрашивает она, и я слышу её тревогу. "Дома, мам," — говорю я, улыбаясь. "Москва, кофе, Лена — всё на месте." Она вздыхает, и я чувствую, что она хочет сказать больше. "Аня, я… я извиняюсь," — говорит она, и её голос дрожит. "Я давила на тебя с Мишей, с браком. Я хотела, чтобы ты была счастлива, но… я не видела, как тебе больно. Прости, дочка." Я замираю, чувствуя, как ком в горле тает. "Мам, всё нормально," — шепчу я. "Я знаю, что ты хотела добра. Я справлюсь, правда. Просто… мне нужно моё, понимаешь?" "Понимаю," — говорит она, и я слышу её улыбку. "Ты сильная, Анечка. Я горжусь тобой." Мы болтаем ещё, о её огороде, о папином ворчании, и я кладу трубку, чувствуя, как тепло разливается по груди. Мама не всегда понимает меня, но она моя, и это примирение — как мост, который мы построили. Я встаю, варю чай и смотрю на черепаху-талисман на столе. Сегодня был день света — Лена, кофе, парк, мама. Михаил, его звонки, его слова — они не мои. Я думаю о завтра: о звонке в студию, о первом эскизе, о Лене, которая, наверное, уже пишет мне. Москва шумит за окном, и я улыбаюсь, чувствуя себя сильнее, чем вчера. Я жива, я здесь, и этого хватит. Я бреду в спальню, падаю на кровать, и усталость снова накрывает.