Измена. Невеста на месяц.

Все рядом

Моё утро начинается с чувства лёгкой усталости, но с искрой, которая горит ярче вчерашнего дня. Вчера я покопалась в себе с психологом, что дало толчок для самой себя. Мне вспомнилось, что проекты были подтверждены и я безумно счастлива, что так произошло. Мысли о своей дизайн-конторе, не покидают, но пока это только цель, к которой я буду стремиться. В такие моменты ощущаешь себя женщиной, которая сияет, как звезда.

Сегодня я хочу сделать что-то для души, что-то, что вернёт меня к корням, и мысль вспыхивает, как фейерверк: поеду к родителям, в их дом в Подмосковье, без звонка, с подарками и тортом, чтобы просто быть с ними. Мой браслет от Алекса, как утренняя напоминалка, он здесь рядом, пусть и за 10000 километров, вопреки всему рядом. Вспоминаю его улыбку до ушей, его смешные футболки, его сообщения, которые как тёплый бриз с Бали, наполняют радостью. Я иду на кухню, где Ленин кот, греется на солнышке, пузом кверху. День, как и всегда начинается с кофе и тостов с авокадо. Аромат наполняет воздух, как обещание приключений. Мои волосы, растрепавшиеся после сна, я собираю в высокий хвост, который качается, как метроном, и надеваю джинсы, которые обнимают бёдра, и белую рубашку, завязанную узлом, чтобы чувствовать себя свободной, но с шиком. Я крашу губы розовой помадой, которая блестит, как мои планы, и надеваю серьги-колечки, которые звенят, как маленькие колокольчики. Я смотрю в зеркало, хмыкая: "Звезда, ты готова покорять. Этот день твой!" Этот ритуал — одежда, макияж, кофе — как мой женский обряд, который говорит: "Я существую, я предпочитаю себя." Я думаю о том, как женщины находят силу в мелочах — в помаде, которая поднимает настроение, в серьгах, которые напоминают о мечтах, в одежде, которая обнимает тело, как любовь. Перед поездкой я решаю взять подарки с Бали, которые лежат в сумке, как воспоминания о море. Я роюсь в вещах, находя серебряные серьги с бирюзой для мамы — они как капли океана, которые она любит, — и шёлковую ткань с узором волн для папы, чтобы он повесил её в своей мастерской, где чинит радиоприёмники и бормочет про "старые добрые времена". Я кладу их в сумку, чувствуя тепло, как будто уже обнимаю родителей, и представляю, как мама будет ахать, а папа хмыкать, но втайне радоваться. Но нужен торт — без него чаепитие не то, а мама всегда говорит: "Сладкое — это любовь." Я вызываю такси и еду в кондитерскую в соседнем доме, где пахнет ванилью, карамелью и детством. Витрины манят, как сокровища, и я выбираю медовик с кремом, который мама обожает за его мягкость, и пару эклеров для папы, потому что он всегда крадёт их с её тарелки. Продавщица, женщина с морщинками у глаз, улыбается: "Для близких?" Я киваю, и она перевязывает коробку лентой, как подарок. Я плачу, чувствуя, как сердце греется, и сажусь в такси, направляясь на вокзал. Электричка в Подмосковье гудит, как старый пёс, и я сижу у окна, глядя на мелькающие леса, дачи и небо, которое голубеет, как в моих детских рисунках. Москва растворяется позади, и я думаю о родителях, о том, как они держали меня, когда Михаил разбивал мне сердце, как мама звонила, извиняясь за свои советы "спасать брак". Я вспоминаю детство: как мы с папой мастерили кормушку для птиц, и он смеялся, когда я стукнула себя молотком, а мама учила меня печь блины, которые я сжигала, но она всё равно ела, хваля. Эти воспоминания — согревают сердце, и я хочу обнять их, сказать, что я в порядке, что я женщина, которая сияет. Я достаю телефон, фотографирую коробку с тортом и пишу Лене: "Генерал, еду к родителям, везу медовик. Не спали кактус!" Она отвечает смайликом-пирогом и: "Звезда, ты богиня! Звони, если что." Я хихикаю, чувствуя её поддержку, как тёплый шарф, и думаю, как женщины держат друг друга — смехом, вином, болтовнёй, — и это наша магия. Дом родителей встречает запахом трав, скошенной папой, и скрипом калитки, который не меняется с моего детства. Я стучу, и мама открывает дверь, её глаза расширяются, как будто я прилетела с луны. "Анечка!" — кричит она, обнимая меня так, что я чувствую её сердцебиение. Папа выходит из мастерской, в свитере, который старше меня, и присоединяется, бормоча: "Ну ты даёшь, без звонка!" Я ржу, вручаю подарки, и мама ахает над серьгами, примеряя их у зеркала, а папа разглядывает ткань, как будто это карта приключений. Мы идём в кухню, где пахнет чаем, маминым вареньем и домом, который всегда будет моим. Я ставлю торт на стол, который скрипит, как в моих детских снах, и мама режет медовик, а папа заваривает чай, ворча, что "современные чайники — ерунда". Мы болтаем, и я чувствую себя дочерью, женщиной, собой. "Аня, как дела?" — спрашивает мама, и её взгляд — как рентген, который видит мои шрамы и звёзды. Я рассказываю про психолога, про то, как копалась в паттернах, как поняла, что выбирала тех, кто гасил мой свет, про Михаила, которого выгнала, назвав мудаком. "Я учусь видеть себя, мам," — говорю я, и она кивает, сжимая мою руку. Я рассказываю про работу — брендинг, обложку, мечту о конторе, — и папа хмыкает: "Ты всегда была с идеями." Потом, чувствуя лёгкий трепет, я говорю про Алекса: "Есть парень, с Бали. Он… светлый, зовёт меня звездой, поддерживает." Мама улыбается, как будто знала, а папа бурчит: "Пусть уважает тебя, и никаких фокусов." Я ржу, рассказывая про его браслет, его сообщения, его "ты сияешь", и щёки горят, как от солнца. Это не любовь, пока, но искра, которая греет, и я хочу, чтобы они видели мою радость. Я думаю о том, как женщины носят свои чувства — уязвимые, но сильные, — и горжусь, что открываюсь. Мама достаёт ноутбук, и мы листаем объявления о квартирах. "Аня, тебе нужно своё гнездо," — говорит она, и я киваю, мечтая о студии, где будут мои эскизы, книги и кофе. Мы смотрим варианты — однушка в Сокольниках, студия в Хамовниках, двушка в Марьино, — и я отмечаю пару, представляя, как крашу стены в персиковый, ставлю полки, вешаю картины. Папа ворчит про цены, но мама шлёпает его по руке, и мы ржём, как в те дни, когда я была ребёнком. Это не просто поиск жилья — это шаг к новой мне, и их поддержка, как крылья. Мы пьём чай, едим торт, и я вспоминаю, как мама учила меня заплетать косы, а я плакала, думая, что некрасивая. Она говорила: "Анечка, ты цветок, раскройся." Теперь я раскрываюсь, и это моя женская сила. Я возвращаюсь к Лене вечером, когда Москва зажигает огни, как калейдоскоп. Её квартира встречает уютным хаосом. Она сидит на диване, в пижаме с котами, с бокалом вина и ноутбуком. "Звезда, ты жива!" — кричит она, и я падаю рядом, хихикая, чувствуя себя дома. Я рассказываю про психолога, про то, как поняла, почему выбирала тех, кто тушил мой огонь, как научилась видеть свою ценность. "Лен, я будто замок открыла," — говорю я, и она кивает, как будто всегда знала. "Ты вулкан, Анна," — говорит она, и мы чокаемся моим кофе и её вином, смеясь над её байкой про коллегу, который уронил кофе на босса. Это наша магия — болтать, смеяться, быть сёстрами, и я думаю, как женщины держат друг друга, деля боль, радость, мечты. Она — моя семья, и без неё я бы не сияла. Я беру телефон и пишу Алексу, чувствуя, как сердце стучит, как бас в клубе. "Спасатель, день был как сказка. Ездила к родителям, везла торт, искали мне квартиру. Рассказала им про тебя, папа хочет знать, не тонут ли твои новички. Как твои волны?" Отправляю и тереблю браслет, представляя его глаза, тёплые, как песок. Он отвечает: "Королева, ты звезда! Родители — это мощь, а квартира — твой замок. Волны дерзкие, но я думаю о тебе. Что сказали про меня?" Я хихикаю, пишу: "Мама хочет серьги, папа — чтобы ты не был мудаком. Сказала, ты светлый. Пиши, спасатель." Его "Я твой свет, звезда. Звони завтра" с сердечком, безусловно греет. Я встаю, подхожу к окну, где Москва мигает, как звёзды. Мои серьги блестят, браслет звенит, и я чувствую себя женщиной, которая строит мир. Родители, Лена, Алекс, работа — мои открытые горизонты, и я сияю, готовая к новым.