Измена. Невеста на месяц.

Письмо себе

Открываю глаза, и уже хочу сиять. Вчерашний день, был таким уютным, и дал мне ещё больший толчок к новым целям. А вообще любая поездка к семье — это всегда что-то особенное: тёплые объятия, родные улыбки, запах маминой еды и уютные вечера за разговорами. Это моменты, которые наполняют сердце радостью, дарят чувство дома и напоминают, как сильно мы друг другу нужны. Вчера я ощущала себя нужной, обнимая маму, смеясь с Леной, флиртуя с Алексом, но сегодня я хочу заглянуть внутрь, копнуть так глубоко, чтобы найти свои звёзды. Психолог, Анна Викторовна, дала задание: записать, что я люблю в себе, и я, чёрт возьми, готова. Это не просто список — это разговор с собой, письмо, которое я напишу, чтобы увидеть свою силу, свою боль, свою надежду. "Анна, ты необыкновенная," — шепчу я, сползая с дивана, чувствуя, как энергия бурлит, как кофе, который я сейчас заварю.

Я на кухне варю латте, и его аромат витает вокруг. Расчёсываю, растрепавшиеся после сна, волосы, чищу зубы, и умываюсь холодной водой. Надеваю мягкий свитер цвета мяты, который нежно обволакивает, словно родная душа, и чёрные леггинсы, которые дают свободу. Я надеваю серьги-звёзды, которые звенят, как мои планы, смотрю в зеркало, хихикая: "Звезда, ты готова к себе." Я долго смотрю на себя и думаю, что это наша, женская магия, замечать счастье в простом. В простой обычной жизни, я горжусь, что она во мне. Вся эта щепетильность - воодушевляет! Я устраиваюсь на диване с ноутбуком и блокнотом, чувствуя, как сердце стучит, как перед прыжком в море. Психолог сказала: "Пишите, что любите в себе, не фильтруя, как будто хвалите подругу." Я беру ручку, выдыхаю и начинаю. "Я люблю свой смех," — пишу я, — "громкий, как будто я взрываю тишину, даже если Олег говорил, что он ‘слишком’." Я хмыкаю, вспоминая, как стеснялась хохотать при нём, пряча лицо, но теперь мой смех — как музыка, и Лена всегда говорит: "Ржи, звезда, это твой свет." Я продолжаю: "Я люблю свою упрямость, которая тянет меня вперёд, даже когда Михаил пытался загнать меня в угол." Это правда — я не сдалась, назвала его мудаком, подала на развод, хлопнула дверью, и это моя победа, мой танец. "Я люблю свои руки," — пишу я, — "которые рисуют эскизы, создают брендинг, обложки, целые миры." Мои пальцы, испачканные краской в детстве, теперь творят, и я горжусь, что дизайн — мой голос, моя страсть. Я добавляю: "Я люблю свою уязвимость, которая позволяет мне открываться Алексу, Лене, маме." Это не слабость, это сила, и я чувствую, как слёзы щиплют, но я улыбаюсь, потому что это мои слёзы, мои звёзды. "Я люблю свои глаза," — пишу я, — "которые видят красоту в мелочах — в закатах, в кофе, в Лениных кактусах." Эти глаза плакали, но они же видели Бали, где я танцевала с Алексом, и Москву, которая дышит со мной. Я перехожу к письму, как будто пишу подруге, которая знает все мои шрамы. "Дорогая Анна," — начинаю я, — "ты прошла огонь, и ты всё ещё сияешь, как чёртова звезда. Помнишь, как ты мечтала об ‘идеальной жизни’? Муж, дом, белый забор, как в фильмах, где все улыбаются, как идиоты, и пьют латте без пятен на блузке. Ты ржала над собой, представляя, как печёшь пироги в фартуке, а Михаил хвалит, как ‘хорошую жену’. Ха, какой бред!" Я хихикаю, вспоминая, как в двадцать пять я думала, что "идеально" — это стабильность, кольцо, его одобрение. Я хотела быть "правильной", носила платья, которые он любил, молчала, когда он говорил "ты слишком эмоциональна", "ты слишком громкая". "Ты пыталась втиснуться в их коробку," — пишу я, — "но, чёрт возьми, ты не коробка, ты вулкан." Я вспоминаю боль — его ложь, Веронику, его жалкое "дай мне шанс", — и пишу: "Боль была твоим учителем, Анна. Она показала, что ты не тень, а свет. Ты ушла, хлопнула дверью, назвала его мудаком, и это был твой танец, твой крик." Я улыбаюсь, чувствуя, как гнев утихает, как волна, которая ласкает берег. Я пишу о надежде: "Ты нашла Алекса, который зовёт тебя звездой, и его слова — как костёр, который греет, но не жжёт. Ты не знаешь, что будет, но ты открываешься, и это смелость." Я вспоминаю Бали, как мы танцевали у моря, и его смех был, как музыка, как эхо свободы. "Ты нашла Лену," — продолжаю я, — "сестру, которая смеётся с тобой до слёз, которая пьёт вино и говорит: ‘Ты вулкан.’" Я думаю о родителях, их объятиях, их "ты наша девочка", и пишу: "Ты нашла дом, не стены, а людей, которые видят твой свет." Я добавляю про работу: "Ты рисуешь, Анна, и твои эскизы — это твой голос, твой огонь. Ты мечтаешь о конторе, и ты сделаешь это, потому что ты — это ты." Я пишу о прошлом: "Помнишь первую любовь, Диму из школы? Он писал тебе записки, а ты краснела, думая, что недостойна. Ты была достойна, Анна, всегда." Я вспоминаю школьные годы, как я пряталась за учебниками, боясь быть "слишком", но всё равно рисовала в тетрадях, мечтая о большом. "Ты выросла," — пишу я, — "и теперь ты не прячешься, ты сияешь." Я размышляю об общественных ожиданиях: "Тебя учили, что женщина должна — замуж, дети, ‘будь мягче’. Но ты выбираешь себя, Анна, и это твоя сила. Ты не знаешь, хочешь ли детей, и это нормально. Ты хочешь путешествовать, видеть мир, рисовать, и это тоже нормально." Я вспоминаю, как мама говорила: "Анечка, главное — быть счастливой," и я пишу: "Ты счастлива, когда рисуешь, когда смеёшься с Леной, когда пишешь Алексу. Это твоё ‘идеально’." Я заканчиваю: "Идеально — это не забор и пироги, Анна. Идеально — это когда ты сама себе нравишься, со своими шрамами, смехом, мечтами. Ты нравишься себе, и это, чёрт возьми, победа." Я перечитываю письмо, и слёзы текут, но я смеюсь, потому что это мои слёзы, мои звёзды. Я думаю о Михаиле, но он — пепел, а я — огонь. Я вспоминаю Олега, который бросил меня ради "музы", Диму, который исчез, и всех, кто говорил "ты не такая". Они ошибались, а я училась. Психолог помогла увидеть, что я выбирала их, потому что не верила в свой свет, но теперь я верю. Лена, её "ты звезда", мама, её "ты моя девочка", папа, его "ты упрямая", Алекс, его "ты сияешь" — они мои зеркала, но главное зеркало — я сама.