Измена. Невеста на месяц.

Страсть не унять

Утро в квартире ощущается так, будто каждый луч солнца здесь только мой. Сейчас я сижу, перебирая браслет с бусиной — он называл меня своим океаном, и я чувствую, как это звучит в такт сердцу. Я звоню Лене, чтобы поделиться восторгом о Португалии, вечером поговорю с Алексом о знакомстве с родителями, а днём еду с папой и его рабочими начинать ремонт. Я вдыхаю этот день, как аромат счастья, и улыбаюсь себе в отражении. «Анна, ты — огонь». И мир уже готов согреться.

Утренний свет льётся сквозь окна кофейни, лаская лицо, пока я скольжу между столиков с лёгкостью. На мне — белая рубашка, мягко ниспадающая на джинсы, будто вторя моей непринуждённости. Серьги-луны покачиваются в такт шагам, напоминая, что даже небо когда-то было мечтой. Официант ставит передо мной лавандовый латте с пенкой, как облако, и тарелку с круассаном — хрустящим, с каплей мёда на золотистой корочке. Я откусываю, закрывая глаза: маслянистая сладость тает на языке, а кофе обволакивает теплом. Этот момент — только мой. В блокноте на столе — эскизы будущей студии, ведь сегодня первая встреча с подрядчиками, я заряжаюсь. Потому что через час начнётся моя новая жизнь — с молотками и краской, рядом телефон светится сообщением: «Когда покажешь мне Португалию?» Я улыбаюсь, оставляя на чашке след розовой помады. Мой завтрак — не просто еда. Это тихий праздник себя. Я звоню Лене, отпивая кофе, и смотрю на неоновую вывеску кофейни, думая, что хочу в студию, примерно такую же." Она отвечает, её голос — как вино, тёплый и искристый, и я выпаливаю: "Лен, Алекс подарил билеты в Португалию! Лиссабон, море, улицы, как мои эскизы!" Она визжит: "Звезда, это твой рай! Давай подробности!" Я ржу, описывая, как он вручил конверт в ресторане, как я бросилась целовать его. "Он сказал, для студии, для вдохновения, для нас," — говорю я, и Лена хохочет: "Анютка, он твой сёрфер, держи его!" Я делюсь планами — сёрфинг, где я, наверное, упаду сто раз, кафе с кофе, прогулки, где буду рисовать под шум волн. Она вставляет: "Только возьми кактус для офиса, а то Португалия тебя уведёт!" Мы хохочем, и я рассказываю про студию, папиных рабочих, мечты о интерьере. "Ты порвёшь, звезда," — говорит она, и я киваю, чувствуя сестринскую любовь, как дом. Она — мои корни и крылья одновременно. Мы — тайный код друг друга, зашифрованная поддержка в каждом слове. Я представляю "#АннаДизайн", как она оживает — просторные залы, где окна ловят солнце, стены с набросками, полки с книгами о дизайне, аромат кофе, как мой пульс. Курсы дизайна учат меня новым фишкам — интерфейсы, микроанимации, тренды 2025-го, — и я расту, как женщина, как профи. Я думаю о первой выставке в универе, где мои эскизы хвалили, а я дрожала, как лист. Клиенты, пишущие "твой брендинг — космос", дают мне крылья, а первый провал — кривой баннер для бутика — научил меня вставать. Олег, мой бывший, говорил: "Дизайн — не дело," но он ошибался, а я строила себя. Теперь я хочу свою империю — "#АннаДизайн", где я рулю, где идеи танцуют, где мы чокаемся вином после дедлайнов. Днём я еду в Даниловский, где лофт для студии пахнет краской, бетоном и будущим. Папа уже там, в своей куртке, как из 90-х, с тремя рабочими — Сашей, Димой и Гришей, которые таскают инструменты и перекрикиваются. Папа обнимает меня, ворча: "Аня, не опаздывай, время — деньги." Я ржу: "Пап, я звезда, звёзды сияют, а не спешат." Он хмыкает, но глаза тёплые, и мы идём по залам, где кирпич ждёт моего огня. Саша, бригадир с бородой, показывает план — деревянные полы, штукатурка, проводка, — и я киваю, представляя, как тут будут столы с планшетами, лампы, как звёзды, мои эскизы на стенах. Папа говорит: "Рабочие надёжные, сделают за две недели, если не будешь их отвлекать." Я тыкаю его в бок: "Пап, я босс, а не помеха." Мы смеёмся, и я чувствую, как его забота — как фундамент. Я спорю с Димой о розетках, Гриша шутит про мой "гламурный вкус", а папа смотрит, как будто говорит: "Моя девочка выросла." Я вспоминаю, как он учил меня клеить обои, а я мазала клеем его нос. Теперь мы строим моё, и это, чёрт возьми, семья.

Вечером я звоню Алексу, готовясь к встрече. Я говорю: "Спасатель, я хочу познакомить тебя с родителями. Они должны знать моего сёрфера." Он замолкает, и я слышу улыбку в его голосе: "Королева, это серьёзно. Я готов, только предупреди их, что мой русский иногда тонет в океане акцента.." Я ржу: "Папа будет твоим переводчиком, а мама… мама уже спрашивала, правда ли у тебя глаза «как на той фотографии с маяком."

Мы болтаем о встрече, и я делюсь, как папа помогает с ремонтом, как Лена визжала про Португалию. Он говорит: "Твоя семья — как волны, Анна, они несут тебя." Я чувствую, как это — шаг, как билеты, как студия. Наши отношения — не просто искры, это море, которое уносит, но не топит. Я вспоминаю, как он обнимал меня в Москве, шепча "ты звезда", и я открывалась, не боясь. Это женская сила — любить, оставаясь собой, и я горжусь, что выбрала его. Я принимаю душ, выходя, надеваю платье цвета леса, которое струится, как река. Алые губы, серьги-луны и взгляд, в котором плещется вызов. Я поворачиваю голову перед зеркалом, ловя блики на скулах: "Ну что, богиня, покажем им сегодня магию?"

Бар на Красном Октябре — наш храм. Здесь стены помнят наши поцелуи под мерцанием неоновых звёзд, а воздух горчит джином и обещаниями. Алекс встречает меня у стойки — его рубашка льнёт к плечам, а глаза горят ярче вывесок за окном. "Королева, ты мой магнитный север", — говорит он, целуя мою ладонь. Я тыкаю его в бок: "Спасатель, если не закажешь мохито через три секунды — твой маяк гаснет".

Лёд звенит в бокалах, как наши смешки. Он рассказывает про пляж в Назаре, где волны «целуют небо», а я рисую в воздухе контуры будущих скетчей: "Представляешь, как я буду падать с доски? Зато у тебя будет повод меня ловить". Мы выходим из бара, и московский ветер врывается в наши волосы, но нам уже не до него. Алекс прижимает меня к кирпичной стене, его руки — как якоря, а губы пахнут лаймом и мятой. "Ты знаешь, что делаешь со мной?" — шепчет он, и я чувствую, как его голос дрожит — не от холода, а от желания. Его губы прижимаются к моему виску: "Ты и так горишь ярче любого костра". Бармен кашляет, но нам плевать — мы уже танцуем под музыку, которую слышим только вдвоём. Его руки на моей талии, мои пальцы в его волосах, а где-то между нами — билеты в Лиссабон и вся жизнь, что ждёт. Это не просто свидание. Это ритуал — два сердца, два упрямых характера и море, которое нас не отпустит. Мы выходим из бара, и московский ветер врывается в наши волосы, но нам уже не до него. Алекс прижимает меня к кирпичной стене, его руки — как якоря, а губы пахнут лаймом и мятой. "Ты знаешь, что делаешь со мной?" — шепчет он, и я чувствую, как его голос дрожит — не от холода, а от желания. "Я сведу тебя с ума в Португалии", — дышу я ему в губы, чувствуя, как он напрягается. Мы не замечаем, как оказываемся у его машины, как заднее сиденье превращается в наш временный остров. Это — ярость двух людей, которые знают: завтра будет семья, студия, ответственность… но сейчас — только это. Только его руки, раздвигающие мои бёдра, только мои ногти, оставляющие следы на его плечах, и шёпот: "Ты мой океан. И я тону".