Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ)

Глава 1. Ирина

Кабинет гинеколога пахнет стерильностью и почему-то карамелью. Я думаю, это медсестра тайком ела конфеты. Сижу на кушетке, обтянутой шуршащей бумагой, и сжимаю в руках направление на УЗИ, как бланк лотерейного билета. Бумага хрустит подо мной при каждом движении. Я стараюсь не двигаться.

— Поздравляю, Ирина Сергеевна, — голос врача ровный, будничный, но в глазах мелькает что-то человеческое, почти материнское. Она смотрит на монитор, потом на меня поверх очков. — Срок — восемь недель. Сердцебиение хорошее, сильное.

Я слышу этот звук. Быстрый, влажный, ритмичный — как копытца крошечного существа, которое уже стучится в мой мир.

— Но... как? — выдыхаю я. Мне тридцать семь. Три кесаревых. Двойная перевязка после третьих родов, которую сделали то ли халатно, то ли мой организм оказался сильнее хирургии. Я не верила в чудеса уже лет десять, с тех пор как перестала верить в Деда Мороза вместе с Верой.

А тут оно.

— ЭКО не понадобилось, — улыбается врач. Свет лампы бликует на её очках. — Бывает. Организм иногда сам решает, что ему нужно. Знаете, Ирина Сергеевна, я за двадцать пять лет практики такое видела... Вы просто подарок получили.

Подарок.

Я выхожу из клиники в сентябрьский воздух — прозрачный и холодный, как горный ручей. Солнце бьет в глаза, отражаясь от луж, и я машинально прикрываюсь ладонью. На безымянном пальце тяжело и привычно сидит платиновое кольцо с бриллиантом. Святослав подарил на десятилетие брака. Тогда он сказал: «Ты родила мне трех принцесс. Теперь дело за наследником».

Сказал с улыбкой. Но я видела его глаза.

Я иду к машине. Мои босоножки на низком ходу — я уже давно не ношу каблуки, спина болит после третьих родов, стучат по асфальту парковки. Ритм: тук-тук-тук. Как сердцебиение там, внутри меня. Восемь недель.

Сажусь в свой черный «Мерседес GLE». Включаю зажигание. Минуту просто смотрю в лобовое стекло. На детском кресле сзади валяется розовая резинка для волос — Любы, младшей. Ей четыре. Она потеряла уже сто тридцать семь таких резинок, я веду счет. На пассажирском сиденье — тетрадка Веры с двойкой по математике. На подлокотнике — заколка Нади в виде бабочки. Её любимая. Она обыщет весь дом сегодня вечером.

Мой мир состоит из розового, бантиков, кукольных домиков и бесконечного «мам, а где мои...».

И теперь там будет еще один.

Я вдруг смеюсь. Громко, на всю машину, запрокинув голову к потолку, где прилип кусочек пластилина — Вера лепила ёжика. Слезы текут по щекам. Я вытираю их тыльной стороной ладони, размазывая тушь, мне плевать.

Святослав.

Он хотел мальчика всегда. С первой беременности хотел. Когда родилась Вера, он сказал: «Ничего, следующим будет мальчик». Родилась Надя — он поцеловал меня в лоб и сказал: «Девочки — это нежно. Но сын нужен». Когда родилась Люба, он не сказал ничего. Просто долго молчал в родзале, потом вышел курить и не возвращался два часа.

Мы делали ЭКО. Четыре попытки. Каждая — как прыжок с тарзанки: вера, надежда, анализы, уколы, гормоны, мое тело, превратившееся в полигон для медицинских экспериментов. И каждый раз — тишина. Эмбрионы не приживались. Словно кто-то там, наверху, ставил мне диагноз: «Хватит. Ты сделала достаточно».

А потом мы сдались. Святослав сказал: «Бог дал трех дочерей, значит, так надо». Сказал ровно. Слишком ровно. Я знаю его двадцать лет, с первого курса университета. Я умею читать между его слов. Между той фразой читалось: «Ты не смогла дать мне сына».

И вот теперь такое.

Я включаю зажигание. Мотор мягко рычит. Из динамиков — тихая музыка, Надя слушала утром своего «Моргенштерна», я не выключила. Теперь там долбит какой-то рэп, но мне все равно. Я нажимаю на газ и выезжаю с парковки.

В голове уже прокручиваю вечер. Надо устроить праздничный ужин. Святослав вернется из офиса около восьми. Я заеду в «Азбуку вкуса», возьму тот самый ризотто с трюфелем, которое он любит, и шампанское. Себе — сок. Я не буду пить. Ни капли.

Я представляю его лицо. Представляю, как скажу. Сяду напротив, посмотрю в его серые глаза — такие же, как у Веры, — и скажу: «Святослав, у нас будет ребенок. И это...» — тут я сделаю паузу. Еще не знаю пол. Но я скажу: «И это то, о чем ты мечтал».

Я улыбаюсь так широко, что сводит скулы.

Въезжаю на эстакаду. Солнце слепит, и я опускаю козырек. На козырьке — наша семейная фотография в рамке-прищепке. Святослав, я, Вера, Надя, Люба. Все в белых рубашках, на фоне моря. Мы ездили в Сочи прошлым летом. Он тогда был почти счастлив. Почти.

«Почти» превратится в «наконец-то».

Я достаю телефон, чтобы позвонить ему прямо сейчас. Не могу ждать до вечера. Пальцы скользят по экрану. Нажимаю на иконку «Сообщения» — случайно, я хотела в контакты.

И там — новое. От неизвестного номера.

Фотография открывается не сразу. Сначала белый фон, потом прогружаются детали.

Ресторан. Дорогой. Белые скатерти, хрусталь, свечи в высоких подсвечниках. Я узнаю это место — «Белый лебедь» на Кутузовском. Мы там праздновали годовщину.

На фотографии двое. Они смеются. Смотрят друг на друга. И нет, это не просто смех — это та интимность, которую невозможно подделать. То, как она касается его руки. То, как он наклоняет голову к её плечу.

Святослав. Мой муж.

И женщина. Молодая. Лет двадцати пяти, может, двадцати семи. Русые волосы волнами падают на плечи. Глаза зеленые — даже через экран видно, какие яркие. Идеальный макияж, никакой усталости, никаких кругов под глазами. Идеальная грудь — не обвисшая после трех кормлений. Идеальная кожа. Идеальная улыбка.

И живот.

Аккуратный, круглый, натягивающий шелк её платья. Месяцев пять, не меньше.

Она держит его под локоть. Другую руку положила на этот живот. Защищает. Любуется.

Подпись.

Я читаю её один раз, но она врезается в мозг раскаленным клеймом:

«Это ваш муж и я, Анастасия. У нас скоро будет СЫН».

Три точки в конце. Словно она ставит многоточие, а не точку. Потому что история не закончена. Потому что это только начало.

Мир рушится не со звуком. Я всегда думала, что будет грохот, треск, крик. Ничего. Тишина. Абсолютная, ватная тишина, в которой я слышу, как бьется мое сердце. И второе сердце. Маленькое. Беспомощное. Восемь недель.

Руль выскальзывает из рук.

Я успеваю подумать: «Только не это. Только не сейчас. Я не хочу умирать. И он не хочет. Мой сын».

Потому что я уже знаю. Это мальчик. Я чувствую. Это тот самый сын, которого он хотел. Которого он ждал. Которого он, оказывается, не ждал от меня.

Я выворачиваю руль вправо. Машина послушно ныряет к обочине. Бордюрный камень царапает диски — мерзкий скрежет, который я запомню навсегда. Я торможу. Глушу мотор. Телефон падает на коврик, экраном вверх, и эта фотография продолжает на меня смотреть.

Я смотрю на неё. На её живот. На его руку, которая лежит на спинке её стула — не на талии, нет, он осторожен, он всегда осторожен, но близко. Очень близко.

На её счастье.

На его счастье.

У него скоро будет сын.

А у меня?

Я смотрю в лобовое стекло. За ним — закатное небо. Оно уже не кажется мне красивым. Оно кровавое. Оно давит.

Я смотрю на свою руку, лежащую на руле. Платиновое кольцо. Бриллиант. Один карат. «Ты достойна большего», — сказал он тогда.

Оказывается, я не достойна даже правды.

Я вдруг замечаю, что плачу. Не так, как плакала от счастья десять минут назад. Нет. По-другому. Эти слезы — соленые, горячие, они текут не переставая, и я не могу их остановить. Мое тело рыдает само по себе. Плечи трясутся. Грудь сдавливает так, что невозможно дышать.

Я хочу выть. По-волчьи, на луну, которая еще не взошла, но уже давит из-за горизонта.

Вместо этого я сижу тихо. Смотрю на телефон.

И думаю: «Она знает мой номер. Она знает, кто я. Она хочет, чтобы я знала».

Анастасия.

Я не знаю её фамилии. Но я её запомню. Я уже запомнила каждую чёрточку её лица. И свой главный вопрос: как долго? Как долго это длится?

И второй вопрос: а он знает, что она мне написала?

Но третий вопрос — самый страшный — я даже не хочу формулировать. Он сидит где-то в животе, рядом с маленьким сердцем, и пульсирует болью:

Что мне теперь делать?

Я закрываю глаза. Прижимаю ладони к животу. К тому месту, где внутри меня — жизнь.

И шепчу:

— Прости меня, маленький. Прости, что ты родился в такой хаос.

Сентябрьский ветер раскачивает деревья на обочине. Кленовые листья падают на капот моего черного «Мерседеса». Они красные. Как кровь. Как закат. Как то, во что превратилась моя жизнь за одну секунду.

Я открываю глаза.

Телефон снова загорается. Новое сообщение. От того же номера.

Я не хочу его читать. Но пальцы сами тянутся.

«Вы не против, если я рожу в феврале? Кажется, ваш муж хочет присутствовать. Он так трогательно относится к этому ребенку. Не то что к вашим девочкам. Но вы и сами это знаете, правда?»

Мир исчезает.

Остается только этот экран. Эти слова. И тиканье часов на панели — 18:47.

За сорок минут до того, как я должна была накрыть праздничный ужин.