Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ)

Глава 28. Ночной разговор с животом

Ночь. Девочки спят. Я лежу на диване в гостиной, смотрю в потолок и глажу живот.

— Соня, — шепчу я. — Я назову тебя Соней. В честь мудрости. Потому что ты — моя мудрость. Ты появилась, когда я поняла, что счастье — не в мальчике, не в муже, не в деньгах. Счастье — в том, чтобы быть нужной. Себе. Детям. Жизни.

Ребенок шевелится. Слабо, едва заметно. Я чувствую это — бабочки в животе. Или рыбки. Или что-то такое, что нельзя описать словами.

— Ты будешь сильной, — продолжаю я. — Сильнее меня. Ты не будешь ждать принца. Ты сама будешь себе принцем. Ты не будешь терпеть боль. Ты будешь уходить оттуда, где плохо. Ты будешь выбирать себя. Всегда. Даже если это страшно.

Ребенок пинается. Сильнее. Как будто говорит: «Я поняла, мама. Я запомню».

Я улыбаюсь в темноту.

— Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что ты — девочка. Спасибо, что ты — моя.

Я закрываю глаза.

За окном — тишина. Только ветер шуршит листьями. Только утки крякают на пруду. Только город живет своей ночной жизнью.

А я живу своей.

Новой.

Свободной.

Глава 29. Вера — дневник

Вера открыла новый блокнот — розовый, с замочком, который она купила в «Лабиринте» перед школой. Она не планировала писать дневник. Дневники — это для маленьких. Но сегодня она поняла: нужно. Не для кого-то. Для себя.

Она написала ручкой с блестками:

«Сегодня мама ходила к той тете. К Анастасии. Я не знаю, что они говорили. Но мама вернулась другая. Не такая, как вчера. Вчера она была как стекло — прозрачная и хрупкая. А сегодня — как камень. Твердая. Я не знаю, что лучше.

Папа звонил. Я слышала, как мама сказала: "Не сейчас, Святослав. Дай мне время". Она назвала его по имени. Не "Слава", не "милый". Просто "Святослав". Как чужого.

Я боюсь, что он станет чужим.

Но я не скажу маме, что боюсь. У нее и так много страхов.

Мне десять лет. Я должна быть взрослой.

Завтра мы идем в новую школу. Я не хочу. Но улыбнусь. Для мамы.

Мама сказала, что у нее будет девочка. Еще одна сестра. Я рада. Но и грустно. Папа хотел мальчика. Он не получит мальчика. Получит еще одну девочку, которую не увидит.

Бедный папа.

Бедная мама.

Бедная я.

Пойду спать. Завтра трудный день».

Вера закрыла блокнот, спрятала под подушку.

Легла на спину, уставилась в потолок.

В потолке была трещина. Похожая на молнию. Вера смотрела на нее и думала: «Вот так и наша семья — треснула. И не заклеить».

Она закрыла глаза.

Слезы текли по щекам, но она не вытирала их.

Пусть текут. Пусть видят.

Она — живая. У нее есть сердце. И оно болит.

Глава 30. Святослав

Я сижу в машине у дома Анастасии и не могу выйти.

«Porsche» стоит под старым кленом, листья сыплются на капот — красные, как кровь. Дворники смахивают их каждые несколько минут, я включил их на автомат, сам не заметил как. Дождь начинается — мелкий, противный, осенний. Он барабанит по крыше, создавая ритм, под который я медленно схожу с ума.

Анастасия бросила трубку.

«Прощай, Святослав».

Она никогда так не говорила. Она всегда цеплялась, требовала, угрожала, но никогда не прощалась. А сейчас — прощай. Конец. Точка.

Ирина ушла. Анастасия уходит. Я остаюсь один.

Как я дошел до этого?

Я смотрю на свои руки, лежащие на руле. Крупные, сильные руки, которые держали младенцев, которые строили бизнес, которые обнимали женщин. Теперь они пусты. Они не держат ничего, кроме этого кожаного руля.

Я вспоминаю, как впервые увидел Ирину. На первом курсе юрфака. Она сидела в аудитории, переписывала лекцию, и свет из окна падал на ее волосы — русые, густые, заплетенные в косу. Она подняла голову, и я утонул в ее глазах — карих, теплых, как шоколад.

«Ты кто?» — спросил я.

«Ирина», — сказала она и улыбнулась.

Я пропал.

Двадцать лет. Мы прожили вместе двадцать лет. Она родила мне трех дочерей. Она прощала мне командировки, задержки, холодность. Она верила в меня, когда я был никем. Она стояла за моей спиной, пока я становился кем-то.

А я предал ее.

Не потому, что разлюбил. Потому что я — дурак. Потому что я — эгоист. Потому что я — трус.

Я хотел сына. Так сильно, что готов был разрушить всё, лишь бы получить его. Я искал утешения в чужой постели, когда Ирина лежала с температурой после ЭКО. Я целовал чужой живот, когда Ирина плакала в подушку от очередной неудачи.

Я — чудовище.

Но чудовища не плачут. А я плачу.

Слезы текут по щекам, и я не вытираю их. Пусть текут. Пусть видят все, кто проезжает мимо — успешный бизнесмен Святослав Багрянцев сидит в своем «Porsche» и плачет, как ребенок.

Телефон звонит. Номер незнакомый.

— Алло, — говорю я, голос хриплый, чужой.

— Святослав Олегович? — женский голос. Профессиональный, холодный.

— Да.

— Меня зовут Лидия Валерьевна, я адвокат Ирины Сергеевны Багрянцевой. Я представляю ее интересы в бракоразводном процессе. Мой номер — для официальных контактов. Прошу вас воздержаться от звонков и сообщений моей клиентке. Все вопросы — через меня.

Я молчу. Смотрю на капли дождя на стекле. Они текут вниз, сливаются в ручьи, как мои слезы.

— Вы меня слышите? — спрашивает адвокат.

— Слышу.

— Хорошо. Завтра вам придет официальное уведомление. Желаю удачи.

Она вешает трубку.

Я смотрю на телефон. Ирина наняла адвоката. Она серьезно. Она не вернется.

Я закрываю глаза и вижу ее лицо. Не вчерашнее — злое, заплаканное. А то, с нашей свадьбы. Счастливое, сияющее, с букетом белых роз.

«Я согласна», — сказала она тогда.

А теперь она сказала «прощай».

Я завожу мотор. Выезжаю с парковки. Еду без цели. Город плывет за окном — мокрый, серый, чужой.

Я проезжаю мимо школы, где учатся Вера и Надя. Мимо садика, куда ходит Люба. Мимо парка, где мы гуляли по выходным. Мимо ресторана, где праздновали годовщину.

Мимо своей жизни.

Я паркуюсь у набережной. Выхожу из машины. Дождь хлещет по лицу, смешивается со слезами. Я иду к парапету, смотрю на Москву-реку — черную, холодную, бездонную.

«А если прыгнуть?» — проносится мысль. «Если всё закончить?»

Нет. Я не смельчак. Я трус. Я даже это не смогу.

Я стою под дождем, мокрый до нитки, и чувствую, как внутри меня умирает что-то важное. Надежда. Вера в себя. Желание жить.

Телефон снова звонит. Анастасия.

Я беру трубку.

— Слава, — ее голос дрожит. — Я... я прости. Я не хотела бросать трубку. Я испугалась. Приезжай. Пожалуйста.

— Зачем? — спрашиваю я. — Чтобы сделать еще больнее друг другу?

— У нас будет сын, Слава. Сын. Ты хотел сына. Ты получил. Не бросай нас.

Я смотрю на реку. Черную, холодную.

— Я не хочу сына, — говорю я. — Я хочу Ирину. Я хочу Веру, Надю, Любу. Я хочу свою семью. Ту, которую разрушил.

Тишина. Только дождь шумит в трубке.

— А я? — шепчет Анастасия. — А наш ребенок?

— Ты сильная, — говорю я. — Ты справишься. А я... я не нужен никому.

— Слава, не говори так...

— Прощай, Настя.

Я сбрасываю звонок. Выключаю телефон. Кладу в карман.

Стою под дождем. Смотрю на город, который я построил. На жизнь, которую я разрушил.

И понимаю одну простую вещь.

Я не заслуживаю прощения.

Но, может быть, я заслуживаю второй шанс.

Вопрос только в том, даст ли мне кто-то этот шанс.

И даст ли он мне сам себе.

Я сажусь в машину. Еду домой.

В пустой дом.

В холодный дом.

В дом, где больше не пахнет пирогами и детскими голосами.

Я еду в никуда.