Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ)

Глава 24. Путь к Анастасии — внутренний монолог Святослава

Дорога от Серебряного Бора до Тверской заняла сорок минут. Я мог бы доехать за двадцать, но ехал медленно. Останавливался на каждом светофоре. Думал.

Она ждала меня. Анастасия. С животом. С сыном. С требованием любви, которой у меня не было.

Я любил Ирину. По-настоящему. Глубоко. До костей. Но я хотел сына. Хотел так сильно, что готов был разрушить всё. И разрушил.

Что я скажу Анастасии? Что я выбираю её? Но это будет ложь. Что я выбираю Ирину? Но Ирина уже ушла.

Я — ничей. Пустое место. Человек без берегов.

Я свернул в переулок, остановился у дома, где жила Анастасия. Посмотрел на окна — на четвертом этаже, с видом на Тверскую. Она любила этот вид. Говорила, что чувствует себя королевой, когда смотрит на город сверху.

Я не чувствовал себя королем. Я чувствовал себя нищим.

Выключил мотор. Вышел из машины. Сентябрьский ветер ударил в лицо, трепля волосы, забираясь под воротник куртки. Я поднял голову — небо было серым, низким, давящим. Как крышка гроба.

— Господи, — прошептал я. — За что?

Ответа не было.

Я вошел в подъезд. Лифт пах дешевым освежителем и чужими жизнями. Я нажал кнопку четвертого этажа, и кабина медленно поползла вверх.

На площадке я постоял несколько секунд. Смотрел на дверь — белую, массивную, с тяжелой ручкой. Анастасия любила всё дорогое. Даже ручки.

Я нажал на звонок.

Дверь открылась почти сразу — как будто она стояла и ждала за ней.

Анастасия была без макияжа, в старом халате, с распущенными волосами. Я никогда не видел её такой. Она выглядела... уставшей. И красивой. По-другому. Не идеально, а по-настоящему.

— Ты пришел, — сказала она.

— Пришел.

— Зачем?

— Не знаю, — сказал я честно. — Просто... больше некуда.

Она усмехнулась. Горько, без веселья.

— Заходи, — сказала она. — Чай будешь?

Я зашел.

Квартира пахла едой — она научилась готовить? Раньше она только заказывала. Теперь, видимо, пришлось. Живот уже не скрыть, силы не те.

Я прошел на кухню. На столе — чайник, две кружки, вазочка с печеньем. Просто. Не как раньше — не хрусталь, не фарфор, не дорогие салфетки.

— Ты изменилась, — сказал я.

— Я повзрослела, — ответила она. — Поздно, но повзрослела.

Она разлила чай. Села напротив. Положила руку на живот.

— Он пинается, — сказала она. — Особенно ночью. Не дает спать.

— На что похоже?

— На бабочек. Только сильных. Которые бьются изнутри.

Я смотрел на её живот и думал о другом животе. Иринином. Восемь недель. Маленькая девочка, которую я никогда не увижу.

— Слава, — сказала Анастасия. — Ты любишь меня?

Я поднял глаза.

— Я уважаю тебя, — сказал я. Как тогда. По телефону.

— Я не про уважение. Я про любовь.

Я молчал.

Она кивнула. Как будто и так знала ответ.

— Тогда зачем ты пришел?

— Потому что она ушла. И я остался один.

— И ты решил, что я — запасной аэродром?

— Нет, — сказал я. — Я решил, что я — дурак. И что ты заслуживаешь правды.

— Какой?

— Я не люблю тебя. Я никогда тебя не любил. Ты была... отвлечением. Мечтой. Способом забыть, что я не получил того, чего хотел. Но это не твоя вина. Это моя.

Она смотрела на меня. В её глазах — боль, гнев, разочарование. И еще что-то, чего я не ожидал. Облегчение.

— Наконец-то, — сказала она. — Ты сказал правду. Впервые за два года.

— Прости меня, — сказал я.

— Не прощу, — ответила она. — Но жить дальше буду.

Она встала, подошла к окну. Стояла ко мне спиной, гладила живот.

— Уходи, Слава, — сказала она. — Я сама справлюсь.

— А ребенок?

— Мой ребенок. Ты сам сказал, что откажешься от него. Я запомнила.

Я встал. Хотел что-то сказать, но не нашел слов.

Вместо этого я положил на стол ключи от квартиры на Тверской — той, которую снимал для неё. И конверт с деньгами. На первое время.

— Я не просила, — сказала она, не оборачиваясь.

— Знаю. Но возьми.

Я вышел.

В лифте я смотрел на свое отражение в зеркальных стенах — постаревшее, уставшее, чужое.

Я не знал, куда ехать. Домой — в пустой дом. К Анастасии — она выгнала. К Ирине — она не пустит.

Я сел в машину. Завел мотор.

И поехал к набережной.

Не топиться. Просто смотреть на воду.

Иногда вода — единственное, что понимает тебя.