Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ)

Глава 27. Ирина

Я выхожу от Анастасии, и ноги не держат меня.

Прислоняюсь спиной к холодной кирпичной стене ее дома — той самой, за которой осталась женщина с моим прошлым в животе. Сентябрьский ветер бьет в лицо, треплет волосы, забирается под тонкую футболку. Я закрываю глаза и чувствую, как мир вращается вокруг меня — слишком быстро, слишком хаотично, как карусель, с которой сорвали крышу.

Что я только что сделала?

Я пришла к ней. К женщине, которая разрушила мою жизнь. Смотрела в ее идеальные зеленые глаза. Видела ее идеальный живот. И сказала... что муж мне не нужен? Что я отказываюсь?

Я схожу с ума.

Или впервые за много лет становлюсь здравой. Трезвой. Прозревшей.

Я открываю глаза. Патриаршие пруды блестят в лучах заходящего солнца — вода кажется расплавленным золотом, жидким огнем. Утки собрались у берега, вытянули шеи, ждут подачек от редких прохожих. Я смотрю на них и думаю о стае. О том, как они держатся вместе, как защищают друг друга, как заслоняют птенцов от ветра своими телами.

Я — их вожак. Трех птенцов. Скоро — четырех.

Иду домой. Каждый шаг — через силу. Ноги налились свинцом, живот тянет — новая жизнь напоминает о себе тяжестью и тошнотой. Четвертая девочка. Я сделала тест. Вчера получила результат. Сидела на краю ванны, смотрела на него и плакала. Не от разочарования. От облегчения.

Девочка. Снова девочка.

Святослав хотел мальчика. Он получил бы мальчика от Анастасии. А я получила девочку. И это правильно. Потому что этот ребенок — мой. Только мой. И она не должна быть чьей-то несбывшейся мечтой. Она — моя реальность.

Я захожу в подъезд. Лифт пахнет чьими-то духами — сладкими, приторными, как сироп от кашля. Я ненавижу этот запах. Он напоминает мне о ней. О ее квартире с белыми стенами и золочеными рамами. О ее кресле, в котором она сидела, как на троне, положив руку на живот.

«Он выбрал меня», — сказала она.

А он выбрал никого. Просто сбежал от себя.

Дверь в квартиру открывает Вера. Она стоит на пороге, сложив руки на груди, точная копия Святослава в этом жесте — я узнаю его. Серые глаза, темные брови, твердая линия губ. Но в ее взгляде — мое. Упрямство. Железо.

— Где ты была? — спрашивает она. Не «мама, где ты была». Просто «где ты была». Как равная с равной.

— Гуляла, — говорю я. — Свежий воздух полезен для беременных.

— Ты была у нее, — говорит Вера. Не вопрос. Утверждение.

Я замираю.

— Откуда ты...

— Я видела адрес в твоем телефоне. Ты забыла его выключить на кухне. Я прочитала переписку.

Мир снова останавливается. Я смотрю на свою десятилетнюю дочь — на ее маленькое, серьезное лицо, на ее сжатые кулаки, на ее дрожащие губы — и понимаю, что она прочитала всё. Про Анастасию. Про беременность. Про то, как ее отец целовал другую женщину. Про то, как он хотел сына.

— Вера, — говорю я тихо. — Прости. Ты не должна была...

— Не должна была знать правду? — перебивает она. Голос звенит, как натянутая струна. — Что папа нас бросил? Что у него будет другой ребенок? Что он хотел мальчика, а мы — девочки — мы недостаточно хороши?

Она кричит. Я никогда не слышала, чтобы Вера кричала. Она всегда была спокойной, рассудительной, взрослой не по годам. Но сейчас она кричит, и слезы текут по ее щекам, и она не вытирает их, потому что слишком зла.

— Вера, — я делаю шаг к ней. — Ты достаточно хороша. Ты лучше всех. Ты — моя гордость. Ты — самая умная, самая красивая, самая...

— Тогда почему он нас не хотел? — шепчет она. — Почему?

Она падает в мои объятия. Я обнимаю ее, чувствую, как ее маленькое тело сотрясается от рыданий, как она вцепилась в меня, как в спасательный круг.

— Потому что он слепой, — шепчу я. — Потому что он дурак. Потому что он не понимает, что счастье — это не мальчик или девочка. Счастье — это когда тебя любят. А мы любим его. Мы всегда любили. Но он не умеет принимать любовь. Он только хочет. Хочет, хочет, хочет. И никогда не насыщается.

Мы стоим так посреди коридора — две женщины, мать и дочь, две сестры по несчастью. За спиной у меня — новая жизнь, которая еще не знает, в каком мире ей предстоит расти. Впереди — две другие дочери, Надя и Люба, которые пока не понимают ничего, но чувствуют всё.

— Мам, — говорит Вера, отстраняясь. Вытирает слезы тыльной стороной ладони, как маленькая. — Что мы будем делать?

— Жить, — говорю я. — Дышать. Растить. Любить. Бороться.

— А папа?

— Папа сделал свой выбор. Теперь наш черед.

Она кивает. В ее глазах — новая решимость. Та, которая появляется у детей, когда они понимают, что взрослые не всемогущи. Что иногда мама — это всё, что у тебя есть.

— Я помогу тебе, — говорит она. — С Надей и Любой. С уборкой. С готовкой. Я уже большая.

— Ты еще ребенок, — говорю я.

— Я твой ребенок, — поправляет она. — И я не дам тебя в обиду.

Я смотрю на нее и вижу себя. Двадцать лет назад. Такую же упрямую, такую же решительную. Такую же готовую любить до конца.

Я целую ее в лоб.

— Спасибо, Вера. Ты — мой ангел.

— Нет, — она улыбается сквозь слезы. — Я — твоя дочь. Это круче.

На кухне плачет Люба. Надя что-то уронила — звон бьющейся тарелки, потом ее испуганное «ой». Обычный вечер в доме, где три девочки и одна мать на грани.

Я иду на кухню. Разбитая тарелка лежит на полу осколками, Надя стоит над ней с виноватым лицом, Люба тянет руки из стульчика для кормления. Вокруг — хаос, шум, гам.

И я вдруг чувствую... счастье.

Не то, которое было в машине после гинеколога — наивное, розовое, построенное на лжи. Другое. Глубокое, как океан. Тяжелое, как скала. Счастье человека, который потерял всё и вдруг понял, что его настоящий дом — внутри него самого.

Я поднимаю Надю на руки — она пахнет карандашами и шоколадом. Беру Любу за руку — ее ладошка маленькая, теплая, доверчивая. Вера стоит в дверях, серьезная, как солдат.

— Девочки, — говорю я. — Слушайте меня внимательно. Ваш папа нас любит. Но он сейчас запутался. Он делает ошибки. Большие ошибки. И мы не можем их исправить. Мы можем только одно — оставаться собой. Любить друг друга. Быть семьей. Даже если нас стало меньше на одного человека.

— Нас не стало меньше, — говорит Вера. — Нас будет больше. Скоро будет еще одна сестра.

Надя хлопает в ладоши — она обожает младенцев. Люба не понимает, но радуется, потому что все радуются.

А я чувствую, как внутри меня шевелится маленькое существо. Четвертая девочка. Моя дочь. Моя надежда.

Я ставлю чайник. Достаю печенье. Мы садимся за кухонный стол — вчетвером, скоро впятером — и едим овсяное печенье с молоком, и смеемся над тем, как Надя испачкала нос, и Вера рассказывает, что сегодня на математике вызвали к доске, и она решила уравнение быстрее всех.

Обычный вечер.

Самый счастливый вечер в моей жизни.

Потому что я наконец-то дома.