Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ)

Глава 48. Почтальон дядя Ваня

Почтальон дядя Ваня — мужчина лет шестидесяти, с прокуренными усами и вечно насморком — стоял у подъезда Ирины и курил. Он только что отдал ей письмо — из деревни Осиповка. Он знал, от кого письмо. Он носил такие уже три штуки — сначала девочкам, потом самой Ирине.

— Бабы плачут, — сказал он себе вслух. — Мужики пишут. А я ношу.

Он затушил сигарету, выбросил в урну. Пошел дальше — разносить газеты, квитанции, рекламные проспекты. Работа у него была неблагодарная, но нужная.

Дядя Ваня знал много секретов. Знал, кто кому изменяет, кто разводится, кто болеет. Он носил не письма — он носил чужие жизни. Иногда это было тяжело. Иногда — смешно. А иногда — грустно.

— Письмо — оно святое, — говорил он своей жене. — Не смей читать чужие письма.

Она и не читала. Не интересно. У неё свои секреты были.

Дядя Ваня дошел до конца улицы, остановился у скамейки. Сел. Достал термос с чаем — жена заварила с зверобоем, от простуды. Налил в крышку, выпил.

— Хорошо, — сказал он. — Жизнь идет. Письма идут. А мы идем следом.

Он встал, пошел дальше.

Суббота — день тяжелый. Но последний.

Завтра воскресенье. Можно будет поспать.

Глава 49. Анастасия

Питер встретил меня дождем.

Не таким, как в Москве — мелким, противным, колючим. А настоящим, питерским — косым, тяжелым, бесконечным. Он лил с неба, как будто город оплакивал все свои трагедии сразу, и мою заодно.

Мама жила в хрущевке на окраине. Ржавый лифт пах кислой капустой и кошками. Стены подъезда были расписаны граффити — кривые надписи, неприличные рисунки, чьи-то номера телефонов. Я поднималась на пятый этаж с тяжелым чемоданом, останавливалась на каждой площадке, чтобы перевести дыхание. Живот мешал. Ребенок давил на диафрагму, и каждый шаг давался с трудом.

Мама открыла дверь. Она постарела. Гораздо больше, чем два года назад, когда я уезжала в Москву. Волосы совсем седые, лицо в морщинах, руки дрожат.

— Настя, — сказала она. — Проходи. Чай будешь?

Она не спросила, почему я вернулась. Не спросила, где деньги. Не спросила про отца ребенка. Просто поставила передо мной кружку с чаем и села напротив.

— Я дура, мам, — сказала я.

— Дура, — согласилась мама. — Но не навсегда. Будешь умнее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у тебя будет сын, — сказала мама. — Сын делает женщину сильнее. Ты должна быть примером. Не можешь быть слабой.

Я смотрела на маму и впервые видела в ней не просто родителя, а человека. Такого же, как я. Которая тоже ошибалась. Которая тоже плакала по ночам. Которая тоже ждала, когда жизнь наладится.

— Мам, — спросила я. — А ты жалеешь, что родила меня?

Она помолчала. Потом сказала:

— Ни разу. Даже когда ты была невыносимой. Даже когда ты уехала и не звонила. Даже сейчас. Ты — моя дочь. Это не отменить.

Я заплакала. Впервые за долгое время — не от жалости к себе, а от облегчения. Я была дома. Настоящем доме. Не в белой квартире с золочеными рамами, а в хрущевке с ободранными обоями и запахом старых вещей. Доме, где меня ждали. Где меня любили. Безусловно. Просто так.

— Мам, — сказала я, вытирая слезы. — Ты будешь помогать?

— А кем ты хочешь, чтобы я была? Бабушкой? — усмехнулась мама. — Конечно, буду. Кто ж ещё.

Я улыбнулась сквозь слезы.

Мы сидели на кухне, пили чай с баранками, и я рассказывала ей всё. Про Святослава, про Ирину, про Москву, про свои ошибки. Мама слушала молча. Только иногда качала головой.

— Ты хорошая, Настя, — сказала она, когда я закончила. — Просто заблудилась. Все мы заблудились. Главное — найти дорогу домой.

— А если дорога домой — это тупик?

— Тогда пробивай стену, — сказала мама. — Или иди в обход. Но не стой на месте. Жизнь — это движение. Даже если больно.

Я положила голову ей на плечо, как в детстве. И впервые за много месяцев почувствовала себя в безопасности.

Никакой Святослав, никакие деньги, никакие идеальные квартиры не давали этого чувства. Только мама. Только дом. Только любовь, которая не требует платы.

На следующий день я пошла в женскую консультацию. Врач — пожилая женщина с добрыми глазами — посмотрела на мои анализы, на УЗИ, на живот.

— Мальчик, — сказала она. — Здоровый. Активный. Будет бойкий, как мама.

Мальчик.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне. Не дежурной улыбкой, а настоящей, от сердца.

Мальчик.

Святослав хотел сына. Он получил сына. Но не будет его растить. А я буду. Я — одна. С мамой. Но я справлюсь.

— Я назову его Дмитрием, — сказала я врачу. — В честь деда.

Врач кивнула. Выписала рецепты, дала направления.

Я вышла из консультации под дождь. Подняла лицо к небу. Холодные капли падали на щеки, смешивались со слезами.

— Здравствуй, сынок, — сказала я. — Добро пожаловать в этот мир. Он сложный. Он несправедливый. Но в нем есть любовь. Я найду её для тебя. Обещаю.

И я пошла домой. Под питерским дождем. По мокрым улицам. К маме. К новой жизни.