Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ)

Глава 11. Ирина

Я паркуюсь у дома в 19:15.

Сорок пять минут езды от той обочины до нашей жизни. Сорок пять минут, за которые я успела умереть и родиться заново несколько раз. Счет потеряла.

Наш дом — в поселке Серебряный Бор. Белый кирпич, высокая ограда с коваными воротами, туи вдоль дорожки. Святослав выбрал этот участок, когда Вера была еще в животе. «Здесь будут расти наши дети», — сказал он. Я верила, что «наши» — это мы с ним. Теперь я понимаю: «наши» — это его. Те, кого он выберет.

Гараж открывается автоматически. Я заезжаю, глушу мотор. Сижу в тишине подземного паркинга, где пахнет бетоном и бензином. Где-то наверху, за тяжелыми дверями, мои девочки. Вера, наверное, делает уроки и злится на математику. Надя рисует — она всегда рисует, когда волнуется. Люба, скорее всего, уже спит, утомив няню своими «почему».

Они не знают.

Как я скажу им? «Девочки, папа нас больше не любит»? «У папы будет другой ребенок, мальчик, которого он всегда хотел»? «Мы уезжаем, потому что здесь больше не наш дом»?

Я не готова. Но выбора нет.

Выхожу из машины. Беру сумку. Ключи дрожат в руках, я никак не могу попасть в замочную скважину внутренней двери. Наконец щелчок — и я дома.

Прихожая. Запах цветов — я поставила вчера пионы в вазу, они еще держатся. Детские кроссовки разбросаны у порога. Вера — розовые, Надя — белые с блестками, Люба — маленькие, с единорогами. Рядом — его туфли. Черные, итальянская кожа, идеальный порядок. Он всегда ставит их ровно, носками к стене.

Я смотрю на эти туфли и думаю: «Он ходил в них к ней. Целовал её. Ложился с ней в постель. А потом возвращался и ставил их вот так — аккуратно, будто ничего не случилось».

Тошнота снова подкатывает. Я зажимаю рот рукой и бегу в туалет на первом этаже. Меня рвет. Снова. Я стою на коленях перед унитазом, держусь за край, и думаю о том, что токсикоз начался. Восемь недель. Самый раз.

— Мама? — голос Веры. Она стоит в дверях туалета, нахмурив свои темные брови — Святославовы брови. — Ты заболела?

Я поднимаю голову. Смотрю на неё. Десять лет. Серые глаза, русые волосы, собранные в высокий хвост. Она уже высокая, почти как я в плечах. Моя первая девочка. Моя Вера.

— Всё хорошо, милая, — выдыхаю я, вытирая рот бумагой. — Просто съела что-то не то.

Она не верит. Я вижу. Она всегда чувствовала ложь.

— Ты плакала, — говорит она не вопросом, а утверждением. — У тебя глаза красные.

— Устала, Верунь. День тяжелый.

Она смотрит на меня секунду, потом кивает. Уходит. Я слышу, как её шаги поднимаются по лестнице на второй этаж.

Я встаю, умываюсь холодной водой. Смотрю на себя в зеркало над раковиной. Та же Ирина. Морщинки вокруг глаз — от смеха, раньше от смеха. Теперь, наверное, будут от слез. Темные круги — не спала эту ночь, думала о том, как скажу ему про беременность. Зачем я думала об этом? Глупая. Слепая.

Я иду на кухню. Надя сидит за столом, рисует. Акварель, радуга, домик с трубой. Четыре человечка: мама, папа, Вера, Надя. Люба не поместилась. Надя всегда забывает про Любу, потому что Люба отнимает у неё игрушки.

— Мам, смотри, — показывает она рисунок. Ей шесть. У неё выпал передний зуб, и она говорит с шепелявостью. — Это мы.

— Красиво, — говорю я. Голос чужой, как будто не мой.

— А где папа? — спрашивает она. — Он придет ужинать?

Сердце пропускает удар.

— Придет, — говорю я. — Он обещал.

Я открываю холодильник. Там — продукты, которые я купила вчера. Стейки лосося, брокколи, пармезан. Я хотела сделать тот самый ужин. Его любимое.

Закрываю холодильник.

Открываю бутылку воды. Пью прямо из горла. Стою у окна, смотрю на сад. Сентябрьские листья кружатся в воздухе, падают на газон, который Святослав собственноручно стрижет каждую субботу. Он любит этот сад. Любит этот дом. Любит ли он нас?

Телефон вибрирует в кармане. Я достаю.

Анастасия: «Ирина, я понимаю, вам больно. Но посмотрите правде в глаза...»

Читаю. Перечитываю. Каждое слово — как удар скальпелем. «Вы устали. Вам ли тягаться с молодостью?» «Я обещаю, они не будут обделены». «Вы найдете свое счастье. Где-нибудь. Может быть».

Может быть.

Я сжимаю телефон так, что хрустит чехол. Злость приходит не сразу. Сначала — ледяная пустота. Потом — жар. Кровь приливает к лицу, к ушам, к кончикам пальцев. Я хочу разбить этот телефон об стену. Хочу позвонить ей и кричать. Хочу сесть в машину, приехать к ней и выцарапать её идеальные зеленые глаза.

Но я не делаю ничего.

Потому что я — мать троих детей. Потому что внутри меня — четвертый. Потому что я не имею права на истерику. Я имею право только на холодный расчет.

Пишу ей. Одно предложение. Без эмоций. Без орфографических ошибок — я специально проверяю каждую букву.

«Спасибо за информацию. Я приму меры».

Отправляю.

Кладу телефон экраном вниз. Поворачиваюсь к плите.

Надо готовить ужин. Не праздничный. Обычный. Для детей. Для себя. Не для него.

Я ставлю варить макароны — Надя любит с сыром. Достаю курицу — Вера не ест рыбу. Разогреваю пюре — Люба съест, если сделать смешную рожицу из пюре и брокколи.

Руки делают всё автоматически. Голова — отдельно. В голове — план.

Первое: забрать документы из сейфа. Паспорта, свидетельства о рождении, свои дипломы. Святослав не должен ничего заметить.

Второе: завтра утром — к адвокату. У меня есть подруга, Лида, она работает в коллегии адвокатов на Арбате. Она не знает про Анастасию, но она знает про ЭКО, про его холодность, про то, как он пропадал по ночам. Она поможет.

Третье: найти жилье. На первое время — съемное. Подальше от Серебряного Бора. Чтобы он не нашел сразу. Чтобы девочки могли ходить в школу и садик без лишних вопросов.

Четвертое: сказать девочкам. Но не сегодня. Сегодня они должны спать спокойно.

Пятое: сказать ему.

Я смотрю на часы на плите. 19:40. Он будет с минуты на минуту.

Я переодеваюсь. В джинсы и простой свитер. Снимаю кольцо. Смотрю на него — платиновое, тяжелое, с бриллиантом. Святослав говорил, что это кольцо — символ нашей вечной любви. Вечность оказалась короткой.

Кладу кольцо в карман джинсов.

В прихожей щелкает замок.

Я слышу его шаги. Уверенные, тяжелые. Он снимает пальто — шелест ткани. Вешает ключи на крючок — звон металла.

— Ир? — зовет он. — Я дома.

Я стою в дверях кухни. Смотрю на него.

Он красивый. Черт возьми, он красивый даже сейчас, когда я знаю всё. Широкие плечи, дорогой костюм, идеальная стрижка. На щеках — легкая щетина. Он выглядит уставшим. Виноватым? Может быть. Или мне просто кажется.

— Привет, — говорю я.

Он подходит ближе. Хочет поцеловать меня в щеку — так он делает всегда, когда приходит. Я отворачиваюсь. Он замирает.

— Ир? Что-то случилось?

— Пройдем в гостиную, — говорю я. — Детям не нужно это слышать.

Его лицо меняется. С расслабленного — на напряженное. Он знает. Он чувствует. Мужчины не глупы. Они просто делают вид.

Мы идем в гостиную. Я сажусь на диван. Он садится напротив, в кресло. Между нами — стеклянный столик. На столике — та самая фотография в рамке. Мы все на море.

Он смотрит на неё. Потом на меня.

— Ирина, что происходит? Ты меня пугаешь.

Я смотрю ему в глаза. Серые. Те самые, в которые я влюбилась двадцать лет назад. Теперь они кажутся мне чужими.

— Святослав, — говорю я. Голос не дрожит. — Я была сегодня у гинеколога.

Он бледнеет. Я вижу, как кровь отливает от его лица.

— Я беременна, — говорю я. — Восемь недель. Врач говорит, сердцебиение хорошее.

Он молчит. Смотрит на меня. Рот приоткрыт. Он пытается что-то сказать, но не может.

— Это... — начинает он. — Этого не может быть...

— Может, — перебиваю я. — Чудеса случаются. Ты же веришь в чудеса, Святослав? Ты верил, когда заказывал ЭКО. Ты верил, когда молился в церкви о сыне. Ты верил, когда ложился в постель с другой женщиной, чтобы она родила тебе мальчика.

Он встает. Резко, как подброшенный пружиной.

— Ир, я...

— Не надо, — говорю я тихо. — Я всё знаю. Я знаю про Анастасию. Я знаю про её живот. Я знаю, что у тебя будет сын. Я знаю, что ты счастлив.

Достаю телефон. Открываю фотографию. Кладу на стеклянный столик между нами.

Он смотрит на экран. И я вижу — он не удивлен. Он знает эту фотографию. Может, она у него тоже есть. Может, это он её сделал.

— Ирина, — говорит он. Голос ломается. — Я хотел тебе сказать. Я собирался...

— Когда? — спрашиваю я. — Когда ты собирался мне сказать? Когда она родит? Когда ты приведешь её в этот дом? Когда мои дочери увидят своего отца с другой женщиной и её ребенком?

Он молчит.

— Я люблю тебя, — говорит он наконец. — Я всегда любил тебя.

Я смеюсь. Горько, сухо, без капли веселья.

— Не лги мне, Святослав. Пожалуйста. Я пережила сегодня достаточно. Не унижай меня ложью.

Он садится обратно в кресло. Прячет лицо в ладонях.

— Я не знаю, как так вышло, — говорит он в ладони. — Я не планировал. Она... она была просто...

— Замолчи, — говорю я. — Я не хочу знать подробности. Я хочу знать одно: что ты собираешься делать?

Он поднимает голову. На его глазах — слезы. Я вижу их впервые за двадцать лет. Святослав Багрянцев плачет.

— Я не знаю, — шепчет он.

— А я знаю, — говорю я. — Я ухожу. Забираю девочек и ухожу.

— Нет, — он встает, делает шаг ко мне. — Ирина, нет. Не разбивай семью.

— Я разбиваю? — я встаю тоже. Мы стоим друг напротив друга, как на ринге. — Ты изменил мне. Ты сделал ребенка другой женщине. Ты врал мне каждый день. И это я разбиваю семью?

— Но девочки... — он сглатывает. — Они не поймут.

— Они поймут, — говорю я. — Когда вырастут, они поймут, что их отец предпочел им сына. Они поймут, что были недостаточно хороши для него. Они будут страдать. Но я не позволю им страдать рядом с тобой. Я заберу их.

— Куда? — шепчет он.

— Не твое дело.

Он смотрит на меня. В его глазах — паника. Настоящая, животная паника. Он теряет контроль. Он теряет меня. Он теряет девочек. И он не знает, что делать.

— А ребенок? — спрашивает он тихо. — Твой ребенок?

Я кладу руку на живот.

— Мой ребенок останется со мной. И я не позволю тебе приблизиться к нему. Никогда.

— Но это и мой ребенок...

— Нет, — говорю я. — Ты потерял право называть его своим, когда сделал ребенка с другой.

В комнате повисает тишина. Только часы на стене тикают. 20:15.

Сверху слышится топот — Люба проснулась и зовет меня. «Мааааама!»

Я разворачиваюсь и иду к лестнице.

— Ирина, — говорит он мне в спину. — Пожалуйста. Давай поговорим спокойно.

— Мы поговорим завтра, — говорю я, не оборачиваясь. — С адвокатами.

Дочка стоит на лестнице, растрепанная, сонная, тянет ко мне руки.

— Мама, мне приснился плохой сон, — плачет она. — Там папа ушел.

Я беру её на руки. Она пахнет молоком и детским шампунем. Теплая, мягкая, моя.

— Всё хорошо, малышка, — шепчу я, целуя её в макушку, несу в детскую. — Мама никуда не уйдет. Мама всегда будет с тобой.

А папа — не знаю. Папа выбрал другую.

Я укачиваю Любу, смотрю в окно на сад, где кружатся красные листья. И думаю о том, что завтра начнется новая жизнь. И в этой жизни я буду не женой Святослава Багрянцева. Я буду Ириной — мамой четырех детей. И я справлюсь. Должна справиться.

Ради них. Ради него. Ради того, кто еще не родился, но уже борется за жизнь внутри меня.