Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ)

Глава 9. Ирина

Я не знаю, сколько просидела на обочине.

Аварийка мигает с тупым упорством — желтые вспышки отражаются от мокрого асфальта, от луж, от моих мокрых щек. Смотрю на них, как загипнотизированная. Желтый. Черный. Желтый. Черный.

Мир теперь только из этих двух цветов.

Телефон лежит на пассажирском сиденье экраном вниз. Я не могу на него смотреть. Но не могу и выключить. Что, если она напишет еще? Что, если он напишет?

Он.

Сжимаю руль так, что костяшки белеют. Платиновое кольцо впивается в соседний палец — больно. Хорошо. Больно — значит, я еще жива.

Мыслей нет. Только картинки. Как в плохом кино с плохим монтажом.

Вот мы с ним на свадьбе. Я в белом платье с корсетом, он в форме — тогда он еще работал в прокуратуре. Он смотрит на меня и говорит: «Ты моя судьба». Я верю. Я всегда верила.

Вот первая беременность. Я боюсь, что будет выкидыш. Он гладит мой живот и говорит: «Ничего не бойся. Я рядом». Вера рождается с криком, красная, сморщенная. Он берет её на руки и… я вижу это сейчас, так отчетливо — легкое разочарование в глазах. Доля секунды. Он быстро улыбается, целует меня в лоб, говорит: «Здорово, Ир. Молодец».

Но я видела.

Вот вторая. Надя. Он уже не берет её на руки сразу. Он стоит в дверях, скрестив руки на груди. Потом подходит. Берет. Улыбается. «Красивая». Одно слово. Не «молодец».

Вот третья. Люба. Он не приезжает в роддом. Говорит, что важная встреча. Я рожаю одна. Плачу в подушку, чтобы медсестры не слышали. Потом он приходит. С цветами. С улыбкой. «Три дочери, Ир. Богатый отец. Приданое разорит меня». Шутка. Должна быть смешной.

Мне не смешно.

Вот ЭКО. Иглы. Гормоны. Отеки. Депрессия. Четыре раза. Он сидит в коридоре клиники, листает телефон. Не заходит ко мне. Говорит: «Я верю в тебя». Не в «нас». В «тебя».

Вот сегодня. 18:47.

Поворачиваю голову и смотрю на телефон. Беру его. Переворачиваю.

Сообщений больше нет. Только та фотография. Только те слова.

Увеличиваю её. Смотрю на его лицо. Он счастлив. Я знаю это выражение. Уголки губ чуть приподняты, глаза сужены, морщинки у висков — он смеется настоящим смехом, не дежурным. С ней он смеется настоящим.

Когда он в последний раз так смеялся со мной?

Не помню.

Может, на дне рождения Веры, когда она дунула на свечи и у нее слюни полетели. Мы смеялись все. Я, он, девочки. Даже кот Барсик, казалось, улыбался.

Это было три года назад.

Смотрю на её живот. Аккуратный, круглый, гордый. Сколько месяцев? Пять? Шесть? Значит, она забеременела, когда мы делали последнее ЭКО. Когда я лежала с температурой после подсадки эмбриона и молилась всем богам, чтобы на этот раз получилось.

А он в это время…

Не надо. Не думать.

Чувствую тошноту. Резкую, подкатывающую к горлу. Открываю дверь, вываливаюсь наружу. Холодный воздух бьет в лицо. Сентябрь. Уже темно. Фонари горят желтым. Мои черные туфли ступают на гравий обочины. Нагибаюсь. Меня рвет. Пустым желудком, желчью, всем, что во мне есть.

Когда спазм проходит, выпрямляюсь. Вытираю рот тыльной стороной ладони. Смотрю на небо.

Звезды. Их много. В городе их обычно не видно, но сегодня почему-то видно. Смотрю на них и думаю: «Где-то там есть жизнь? Где-то там кому-то еще больно? Или только мне?»

Глупо.

Сажусь обратно в машину. Закрываю дверь. В машине тепло, пахнет кофе и ванилью — Люба пролила на сиденье свой йогурт вчера, я не успела убрать. Запах детства. Запах дома.

Моего дома.

Который, оказывается, был не моим.

Беру телефон. Набираю номер Святослава.

Не знаю, зачем. Чтобы спросить? Чтобы кричать? Чтобы услышать его голос — тот самый, которым он смеялся с ней?

Гудки. Один. Два. Три.

— Ир? — его голос. Спокойный. Домашний. — Я как раз собирался выезжать. Что-то случилось?

Молчу. Смотрю на фары проезжающих машин. Они разрезают темноту, как ножи.

— Ир? Ты здесь?

— Да, — говорю я. Голос не дрожит. Удивительно. — Я здесь.

— Ты какая-то странная. Ты плакала?

— Нет. Просто устала. Приезжай. Нужно поговорить.

Пауза.

— О чем?

Закрываю глаза. Вижу её живот. Его улыбку.

— О сыне, Святослав. Поговорим о сыновьях.

Долгая тишина. Слышу, как он дышит. Часто. Нервно.

— Ир, я…

— Приезжай, — перебиваю я. — И привези правду. Если, конечно, она у тебя осталась.

Сбрасываю звонок.

Кладу телефон на пассажирское сиденье. Смотрю в темноту.

Маленькое сердце внутри меня бьется. Тук-тук-тук-тук-тук. Быстрее, чем нужно. Быстрее, чем у спокойного ребенка.

«Я не дам тебе родиться в этот ад, — шепчу я животу. — Я вытащу нас обеих. Или обеих? Или вас двоих?»

Я не знаю пола. Но я знаю, что этот ребенок — мой. Только мой.

Завожу мотор. Выезжаю на трассу. Домой.

Надо собрать вещи. Надо забрать девочек из школы — Веру и Надю, Люба в садике. Надо уехать. Куда-нибудь, где нет его. Где нет её. Где нет этой фотографии в моей голове.

Сжимаю руль. Еду.

В зеркале заднего вида — мои глаза. Красные, опухшие, чужие.

В них — женщина, которой я больше не являюсь.

Та Ирина, которая верила в чудеса, умерла на этой обочине в 18:47.

Та, которая осталась, знает одну истину: мужчины не уходят к любовницам. Они уходят от жен. От тех, кто перестал быть нужным.

Вопрос: зачем я стала ненужной?

Ответ: потому что родила трех дочерей, а не одного сына.

Я давно это знала. Просто не хотела признавать.

Сегодня признаю.