Не женское дело. Хозяйка мебельной фабрики 2

Глава 17. Мы теперь бывшие

Неспешно спустилась по ступеням на первый этаж, лакей проводил меня до двери и учтиво поклонился, выпроваживая на крыльцо.

Вышла, солнышко меня светом окружило, согрело, приласкало и так на душе хорошо, словно я в этом дворце оставила тот самый камень Сизифа, который тащила на гору, против своей воли.

— Подумать только, всего лишь колечко, а сколько с ним связано неприятных событий и тягостных ощущений.

Больше в этом дворце меня ничего не держит, граф уступил, что явно с ним случилось впервые. Наши пути -дорожки разошлись в разные стороны и миром, а это победа поболее, нежели в тире отстрелять пять из шести.

Улыбаюсь, и правда победа…

Кажется, если сейчас подпрыгнуть, то и полечу, как фея, такое ощущение свободы накрыло, что не передать словами…

Но прыгать я не решилась, потому что полететь кубарем по мраморным ступеням, это запросто…

Степенно спустилась, прошла в незаметную калитку и осмотрелась, наша карета отъехала слишком далеко, оно и понятно, там есть карман для извозчиков. А с другой стороны, почему бы и не пройтись вдоль стеночки, всего метров двести, людей мало, погода приятная, но я укуталась в шаль и неспешно прогуливаюсь, наслаждаюсь теплом и размышляю, хочется эти события ещё раз перебрать в памяти, как цветные камешки в вазе.

Мне сейчас всё сыграло на пользу: и синяк на всю щёку, и болезненный вид, и брезгливое «фи» от Модеста. Он явно пожаловался папеньке, что не готов взять за себя нездоровую девицу. Но решающим доводом согласиться на размолвку, стал неожиданный интерес князя Разумовского к моей скромной, потрёпанной жизнью персоне.

Жила-была маленькая рыбка, какой повезло увернуться от щуки, но она тут же попала на крючок рыбака. Это короткая сказка про меня. И горе мне, если князь передаст дело в Тайную канцелярию или где здесь у них проверяют «ведьм» на профпригодность.

«Не отправит, не отправит, не боись…!»

Прошелестело в моём воспалённом сознании и смолкло.

— Здравствуй, шиза… Вот как это называется, а не одарённость! Блин, только этого мне ещё и не хватало. С такой головой и за Саву замуж выходить нельзя, и детей рожать тем более, — ворчу себе под нос с обидой и разочарованием, не хватало ещё психиатрический диагноз схлопотать, если завтра лекарь от графа приедет, то плакала моя здоровая жизнь.

Прислушалась к себе, специально, чтобы подловить «голоса», но в ответ тишина. И на улице тишина, даже птички не чирикают, и в душе у меня штиль.

Какое редкостное состояние счастья и покоя…

А ведь в «архаичном» мире и без техники шума достаточно, «экологичный» гужевой транспорт оглушает, пахнет не цветочками и так же опасен, как и автомобили. Но на улице, где всего восемь зданий, четыре из них – особняки значительно тише, я бы сказала, что подозрительно тихо, может, я уже оглохла?

Не-е-е-т, оглохнешь тут.

Дойти осталось совсем немного, когда тишину «взорвал» резкий звук богатого экипажа. Почему-то я проводила его взглядом, слишком милая карета, видно, что выезд женский, светло-кремовый оттенок лакированного корпуса, и немного утончённого декора из позолоты, а уж кони какие красавцы, такое богатство увидишь и не забудешь, настоящее произведение искусства.

И я почему-то не удивилась, что экипаж остановился напротив особняка Орловых, дверца с большим окном открылась и на мостовую выпорхнул Модест, в светлом сюртуке, с франтоватой шляпой, перчатками и тростью в руке. Обернулся, и не стесняясь, послал незнакомке воздушный поцелуй.

Карета тотчас умчалась, а бывший жених, не заметив меня, поспешил домой. Вот его папенька сейчас обрадует, что я лично принесла кольцо и подарила молодому повесе долгожданную свободу.

Спрашивается, на кой я вообще поддалась панике? Почему предложила развестись Савелию? Что вообще со мной происходило в те дни, до повторного возрождения?

Не со мной. Я, как Жан-Клод Ван Дамм катилась под откос сразу на двух грузовиках, душа желает одного, а память тела по привычке жаждала другого.

А в результате я сейчас стою в шаге от биполярного расстройства. Но зато, теперь чётко представляю чего хочу, надеюсь, что конкретного желания вполне достаточно, чтобы собрать себя в рабочее состояние.

Дайте мне всего лишь несколько дней тишины, и я оклемаюсь. Соберусь и начну действовать более осмотрительно, более продуманно и в своих личных интересах.

Ведь получилось же даже в этой непростой ситуации ни с кем не рассориться, у Орлова старшего нет ко мне личной неприязни, а даже наоборот. А в таком непростом обществе подобного рода покровительство очень дорого стоит.

Из легкомысленной профурсетки, бегавшей по столице в поисках приключений, я превратилась в спокойную женщину, осталось с головой договориться, избежать неприятных разговоров с лекарями и если рецидива не будет, то повторно выйти замуж за Савелия.

План показался вполне рабочим, останавливаюсь, поднимаю голову на несколько секунд, чтобы поймать немного солнечного света и подрумянить щёки летней свежестью, и, наконец, отдаю приказ нашему терпеливому кучеру:

— Остап Макарович, трогай, сначала домой, потом сразу в госпиталь, проведать Савелия Сергеевича.

— Как скажете, госпожа, позвольте вам помочь, — он осторожно подсадил меня в карету, тихо закрыл дверь, и через минуту мы покатили в новую жизнь.

— Глаша, я посижу в карете, а ты принесёшь обед для Савелия Сергеевича, и поедем.

— Да, конечно. А вы сами-то, может быть, поднимитесь, хоть бы чаю…

Она взглянула с озабоченным вниманием, словно пытается понять, я сейчас от горя, что кольцо вернула графу в обморок, как приличная девица не собираюсь ли грохнуться.

— Пока не голодна, скажи нянюшке, чтобы побольше еды дала и пару ложек, перекушу с мужем, аппетита нет.

Произнесла и улыбнулась счастливой улыбкой.

— Конечно, скажу, она в любом случае целую корзину нагрузит, вы же её знаете.

— Знаю, пусть грузит, в госпитале всегда есть голодные, еда не пропадёт.

— Это правда, тогда я мигом, вы и устать не успеете.

В её голосе исчезли те неприятные заискивающие интонации, какие появились после помолвки с графом. Мы теперь снова барышня и служанка, а, точнее, камеристка, всё просто, легко и с воодушевлением, так как мне нравится.

*

Особняк Орловых в это же время.

— Модест Андреевич, какая жалость, вы буквально на секунду разминулись с Анной Ивановной, разве не встретили её у входа.

Модест подал лакею трость, шляпу и перчатки, но слова лакея внезапно испортили романтический, лёгкий настой. Он тоже только что «отпустил» очередную неприятность, оттолкнул её от себя, как заразу. И даже не успел порадоваться очередному успеху…

— Кхм, Анна была здесь? И что делала? Меня спросила и ушла не дождавшись? Записку оставила?

— Никак нет-с, они к вашему батюшке приезжалис-ь, — учуяв недовольство молодого господина, лакей перешёл на устаревшую форму общения, пытаясь хоть немного смягчить неприятную новость.

— Батюшке? Он её принял?

— Так точно-с! Они разговаривали и довольно долго. Потом она вышла-с.

— А отец сейчас где?

— В гостиной на втором этаже, или у себя в кабинете, простите, не могу знать.

Лакей поклонился и сбежал, чтобы не продолжать разговор на темы, какие его лично не касаются.

Модест быстро поднялся на второй этаж, в комнатах маменьки кто-то приятно музицирует, у неё всегда есть какие-то занятия, но нет времени поговорить со своими близкими, ни времени, ни желания. Единственное время для общения — завтрак или обед.

Очень захотелось поговорить сначала с маменькой, получить её поддержку и ласковое слово. Но это лучше сделать после того, как отец расскажет, по какому поводу приезжала Анна.

С нехорошим предчувствием заглянул в гостиную и с удивлением увидел отца, сидящего у стола, на котором сиротливо стоит открытая коробочка с кольцом.

Анна расторгла помолвку.

— Отец, можно? Всё ли хорошо? Или меня снова ждёт ваше порицание?

Андрей Романович встрепенулся, словно скинул с себя морок дневного сна, взглянул на сына и пожал плечами.

— А что толку? Порицание могло иметь действие в юные годы, а теперь только порка розгами, но маменька не позволит…

— Что? Вы готовы собственного сына выпороть из-за этого кольца? Она его вернула, она разорвала помолвку…

— Ты всё для этого сделал. Она была для тебя идеальной парой. Всего-то нужно было прижать хвост павлина, и понять, какой бриллиант ты упускаешь.

Модест закатил глаза от раздражения.

— Отец, вы преувеличиваете её таланты и способности, заурядная мещанка, с мещанскими же взглядами на жизнь. Да, она красивая, её тело возбуждает желание как никакое другое. Но я вам уже много раз повторял, что жизнь сама по себе тяжела, а жена должна дарить мужу радость, легкомыслие и отдых. Анна утратила эти способности. Мне жаль. Однако не понимаю, почему вы так настойчивы. Уже не влюбились ли часом?

— Модест, оставь роль подлеца Воропаеву, тебе она не идёт. Сегодня у меня был сам князь Разумовский, ты поступаешь на службу под его начало…

Модест вздрогнул всем телом, как от отрезвляющей пощёчины.

— Он чем-то недоволен? Выразил свою озабоченность? Боже мой, почему всё время Анна и никогда важные новости. Зачем он приезжал? Боже мой, как жаль, что меня не было…

— Не переживай, о тебе мы даже парой слов не перекинулись. Но он увидел её, Анну. И я понимаю, что он ей очень заинтересовался. Это не тот интерес, о каком ты всегда думаешь. Она одарённая. Скорее всего, чтение мыслей. Возможно, менталист или медиум. Вот её загадка, какую я не смог распознать. И ты упустил идеальную мать для своих детей. Мои внуки могли быть одарёнными. А ты с такой женой мог получить все преференции нашей власти. Сейчас она больна, говорит, что случился инсульт, но думаю, князь её поставит на ноги и заставит служить на пользу отечеству.

— Не верю. Честное слово, отец. Вы слишком идеализируете эту женщину. Если бы вы увидели её в постели, стонущей, с чёрным синяком на щеке, впалыми щеками и бледной кожей. Даже вспоминать неприятно…

— Ты, насколько я помню, сидел в яме пять дней, неужели не научился отличать грязь души, от грязи обстоятельств, какие возможно смыть тёплой мыльной водой?

— Это другое, женщины…

На щеках Андрея Романовича проступил румянец, Модест довёл его своей беспечностью до точки кипения, и только усилием воли граф сдержался и оставил мужской разговор в наставническом тоне, а как хотелось дать сыну пощёчину, такую, чтобы тоже чтобы неделю чернотой напоминала о сути жизни.

Вдохнул, постучал пальцами по столу и терпеливо ответил, теряя надежду, что Модест поймёт верно хоть слово:

— Сын мой, женщины рожают детей в муках, да будет тебе известно, что я сам присутствовал при твоём рождении, так получилось волею судеб. Не каждая мужская рана сравнится с теми страданиями, на какие отваживается каждая женщина, чтобы родить дитя. А многие рожают не один и даже не два раза. Мне жаль любую будущую невестку, любую женщину, что тебя полюбит. Потому что ты отвернёшься от неё, забыв клятву и в болезни, и в здравии. А сейчас оставь меня, и кольцо не тронь, я сохраню его у себя…

Модест и не собирался «трогать» кольцо.

— Постойте, отец, — слегка тряхнул головой, чтобы стряхнуть с себя недопонимание, и продолжил. — То есть, вы сейчас хотите сказать, что Анна из моей бывшей неудачницы невесты. Превратилась в ту серую лошадку, что обойдёт меня на финише? Мы теперь с ней соревнуемся за симпатию и покровительство князя? И у меня шансов даже меньше, потому что она какая-то там одарённая?

— Хм, я так не думал, но теперь вижу, что ты прав. Судьба давала тебе шанс, а ты его упустил. Конечно, если вопрос станет таким образом, ты или она, я выберу тебя. И поддержу. Но только я. Думаю, что эта женщина далеко пойдёт.

— И что ты предлагаешь? Пока она не вошла в силу, убрать её? Обезопасить себя, от её экспансии?

— Не смей даже думать об этом. Преступные мысли тебя и погубят. Вспомни, где ты проходишь стажировку. И не позорь меня. Лучше совершенно забудь об Анне.

— Уже забыл, но вы мне усердно напоминаете. Я, пожалуй, пойду, нужно прочитать несколько глав, отобедать и ехать в Канцелярию на занятия. Не верю, что в нашем крепком, устойчивом обществе что-то пошатнётся настолько, что женщина сможет обойти мужчину на таких должностях, о которых мы с вами мечтаем.

— Сын мой, ты слеп, и хуже того, ещё и глух к новым веяниям. Оглянись, мир давно не тот, к какому мы привыкли. Такие люди, как Анна уже повсюду, и в министерствах, и в банках, везде… Очнись от благостного сна и начни трудиться усерднее, иначе быть тебе толстым помещиком в стёганом халате до конца дней. Нет, как я был не прав, что позволил матушке заниматься твоим воспитанием. Уйди с глаз моих, пока не приказал выбить из тебя дурь, как поступают с нерадивыми учениками.

— Батенька, умоляю, оставьте свои трагические увещевания, всё отлично. Кто-то должен и работать, вот пусть этим занимаются мещане. Это их удел никто во власть их не пустит, пусть они хоть сто раз одарённые. Я честен с вами, и говорю, как думаю. И я не подлец, каким меня всё время пытаются выставить. Не пойду на сделки ради карьеры, не буду лезть, подобно змее среди камней, только бы стать канцлером. Если недотягиваю, то видать, судьба моя такая, стать толстым помещиком, в стёганом халате. Не упрекайте меня в пошлом карьеризме, хоть вы, умоляю…

— Да, сын мой, в честности тебе не откажешь. Так изысканно вывернуть собственное нежелание идти в политику, не каждому дано. Ох, надо было тебя строже воспитывать и прилежнее…

Модест обрадовался, что отец теперь улыбается, хотя и говорит слова довольно суровые, но они не суровее сервировочного ножа, по виду нож, но по содержанию тупейшее орудие, не способное причинить вреда даже отбивной.

Слегка жеманно, театрально откланялся и сбежал, вспоминая внезапную утреннюю встречу. В носу засвербело от одного упоминания духов баронессы.

— Ах, если бы ты была нежнее, деликатнее и женственнее…

Но увы, даже новая Анна со всеми её невзгодами вызывает больше радости, чем та, чьё имя не хочется даже называть.