Не женское дело. Хозяйка мебельной фабрики 2

Глава 2. Все всадники апокалипсиса

— Бинты! Точно! — встряхнула сама себя и поспешила в аптеку, вывеска оказалась неподалёку, всё как в нашем мире, где есть спрос, там будет и предложение.

Какое счастье, что здесь уже есть понятие «стерильность», накупила целую коробку бинтов, запакованных в плотную бумагу, несколько флаконов Йода, мазь Вишневского, жаль, что нет ничего обезболивающего. Аптекарь сам написал широким карандашом фамилию и инициалы «С. С. Егорову». Заплатила, вздохнула, и, предчувствуя новую стычку с Лидией, вернулась в госпиталь.

Лидии и след простыл. Тем лучше для меня, прошла в пятый кабинет, постучала и вручила медсестре коробку с медикаментами:

— Добрый день. Доктор попросил перевязочного материала для Егорова, вот я принесла, что купила в аптеке. Этого хватит?

— Ой, спасибо, девушка, конечно, хватит. А вы ему кто? Егорову-то?

— Жена…

— Он ещё без сознания, наверное, хотел бы вас увидеть, но вы завтра приходите, я здесь буду, проведу, — она забрала коробку, проверила и решила, что такие дары заслуживают свидания.

— Я не знаю, пустят ли меня. Вы ему передайте, что я приходила, и что я его люблю. Чтобы ни случилось, люблю и не брошу, хорошо…

— Передам, отчего же не передать. Вы завтра обязательно приходите, приходите…

В кабинет вошёл пациент на перевязку, и мне пришлось уйти.

На душе кошки не скребут, они воют, как хор диких мартовских бенгалов.

В этой ситуации пугает всё, а ведь я не из пугливых, чувствую, как страх пробирается под кожу, заставляя сердце биться быстрее. Это чувство беспомощности, когда не знаешь, что делать, разрывает изнутри. До пожара всё это казалось не совсем реальным, было ощущение собственной крутости, ведь я из другого мира, вся такая современная и «прокаченная», столько всего знаю и умею.

Но теперь всё иначе. В этом мире есть БОЛЬ! СТРАХ! ПРЕДАТЕЛЬСТВО! ТЮРЬМА! Все всадники апокалипсиса. И если меня подставят, то страдать я буду реально, по-настоящему, а не сопереживая себе, как героине романа.

Сколько неизвестных моментов, и самое ужасное, трудно выяснить, в чём, собственно, меня упрекает Лидия. Когда муж успел-то приписать бумаги? А если это реально завещание, то взрыв точно могут на нас повесить, допустим, на меня и отца. Стоит только Лидии Сергеевне устроить трагическую сцену, напеть про нас гадости и объявить заказчиками. А, судя по всему, она именно это и собралась сделать.

— Отец! Вот кто мне поможет, он же всё знает, и с Савелием был хорошо знаком. Если ему намекнуть, что фабрика уже моя, но я ничего не могу доказать, потому что бумаг пока на руках нет, то Иван Петрович землю перероет, только бы увидеть эти документы, или хотя бы понять, что они существуют.

Но домой рано, мамаша меня запрёт, это даже гадать не нужно. Наконец, в моей закипающей голове родился мало-мальски разумный план действий, сейчас проехать на мебельную фабрику и попытать Германа, потом домой и настропалить папашу.

Возвращаюсь на проспект, и передо мной останавливается первый же извозчик.

— Куда изволите, госпожа?

— Мебельная фабрика, хотя нет, постойте. Нет, — понимаю, сейчас самой ехать на фабрику опасно, полиция явно уже начинает проверять всё, лучше домой, сдаться на милость маменьки, а там будь что будет, просто нет сил. Замираю у экипажа, не в силах принять решение, куда поехать? — Особняк Егорова, на Фонтанке, знаете?

— Да, знаю. Вам подмогнуть, аль сами? — вижу, что ему лень спускаться с облучка, и быстрее поднимаюсь в карету, закрываю дверь и еду туда, куда должна. Няня сейчас в подвешенном состоянии, уж за время болезни Савелия, Лидия прогонит старушку из дому без копейки денег. Я этого не могу допустить, по сути, из-за меня и у Прасковьи вся жизнь кубарем покатилась под откос. Она этого не признаёт, но что есть, то есть. И я за неё в ответе.

Вовремя приехала…

Я буквально на шаг отстаю от проворной Лидии, которая как электрометла метёт всё и всех на свой лад, пока брат лежит в госпитале, всё имущество прибирает к рукам. На что рассчитывает эта женщина, понятия не имею, ведь Савелий придёт в себя и всё отменит, иного и быть не может.

Вовремя подъехали, нянюшка чуть не плачет, стоит на ступенях дома, рядом три узла наспех собранных вещей, и двери заперты изнутри.

— Неужели она тебя уже выгнала? Вот тварь какая. Она там?

— Уже умчалась, прилетела, накричала, как чайка, сама скидала мои вещи в простыни и выкинула, что хоть случилось? И куда мне?

— Так, ты только не волнуйся, на мельнице был пожар. В другой стороне города, вы и не услышали, да и дыма из-за домов не видно. Но Савелий сейчас в госпитале, прогноз утешительный, однако к нему не пускают. Вот мегера и решила быстрее навести свои порядки. Надеется, что брат помрёт. Тварь, просто тварь, а не женщина.

— Мать честная. Раненый?

— Да, и за графа я не пойду. Поедем домой к Шелестовым.

— Ой, вот туда увольте, лучше под мост! — Прасковья обхватила себя руками и гордо подняла голову. Прям хоть памятник «Непокорная» с неё ваяй. Этого мне только не хватало, уламывать старушку, принять место и приют:

— А куда? Какой мост, мне не до шуток, няня! Честное слово, не упрямься.

— А я и не шучу, что Марья, что Лидка, всё одно, мымры.

— Та-а-а-ак! Чем дальше в лес, тем толще бегемоты. А куда? В деревню? Комнатку тебе снять?

— А ты как без меня? Тебя ж заклюют, может, ну его всё это, поедем вместе, а? — она перешла на старческий безотказный способ уговоров, чтобы у меня проснулась совесть, чувство вины и прочие разрушительные чувства. Как будто они засыпали.

— Вот, у меня есть ещё немного денег, этого тебе хватит, эти купюры себе оставлю, а скрутку забирай и не спорь. Через пару месяцев, авось всё разгребу, тогда решим, как быть дальше. Поезжай в имение, там спокойнее. Я напишу, как и что с Савелием. Туда ехать-то далеко?

— Семь вёрст от последнего городского столба, недалече.

В глазах няни блеснули слёзы, губы дрогнули, она протянула ко мне руки, и мы обнялись. Она единственный мой самый близкий и понимающий человек сейчас. Как я без неё, понятия не имею. Но так надо и нельзя ей показывать, что я боюсь.

В крайнем случае, о котором я даже боюсь думать, просто выйду замуж за кобеля Модеста, и пока он будет бегать по бабам за вдохновением, проживу безбедную, насыщенную жизнь светской львицы. Чем не вариант, если, конечно, Лидия не засадит меня в тюрьму.

— На карету тебе хватит, там не шикуй, вряд ли будут ещё деньги, прорвёмся, поезжай. Всё будет хорошо…

Извозчик, что меня привёз, так и стоит неподалёку, не уезжает, предчувствуя, что ему сейчас перепадёт жирный заказ. Быстро договариваемся о цене, помогаю загрузить вещи и няня, словно вспомнила, обернулась, обняла меня и прошептала:

— Ты только Савелия не бросай, он ведь сестре своей отказал во всём, пока эту мельницу-то свою переделывать будет, да теперь-то чего переделывать. Вот у них скандал-то и разразился, уж она его костерила. Кричала, что по миру её с детьми пустил, а у самой-то целый доходный этаж. Всё, что она сейчас делает, это супротив его воли, она ему мстит. Не бросай мужика. Любит он тебя, вот тебе крест любит.

— О МОЙ БОГ! — в моей голове внезапно сложился ужасный пазл. Но я пока сама не могу поверить, что Лидия могла решиться на такое, только из-за того, что Савелий ей отказал в поддержке. Ведь она о трагедии узнала, чуть не первой, и сразу с бумагами примчалась.

А я всё ещё верю в людей… Даже собственная смерть от сливок в кофе меня ничему не научила, а ведь это тоже был кто-то «по-настоящему близкий».

— Алёна, соберись! — рычу на себя и пытаюсь осознать ситуацию, теперь уже без эмоций, иначе нам не вытянуть, заклюют.