Не женское дело. Хозяйка мебельной фабрики 2

Глава 7. Форменный скандал (самая шумная глава)

Я наспех собрала вещи, драгоценности, какие нашла в своей комнате. Негусто, но, учитывая, что я почти все деньги отдала Прасковье, то мне нужно как-то теперь выкручиваться самой, придётся сдавать в скупку что-то. Осматриваюсь, много, очень много вещей, наспех в очередной раз не переехать. Зимнюю одежду пока лучше оставить, даже летние платья и бельё уже три внушительных сумки заполнили до отказа, а ещё шляпки и обувь, пистолет и бумаги. Куда ехать понятия не имею, только на фабрику, там в моём кабинете есть шкаф и диван, уборная чистая, пока перекантуюсь, а потом даже не знаю, что и делать.

Проситься к Орловым?

Хм, видимо, на это мамаша и рассчитывает.

Ужасная ситуация, Марья, конечно, пакостная женщина, до этого момента я ещё находила оправдания её поступкам, ведь мало кому понравится, когда твоего единственного ребёнка травят всякие знатные халды. И казалось, что у неё очень праведные мотивы, но сегодня она перешла все границы.

Под окнами снова шум, журналюги устроили потасовку или кто-то подъехал. Вот они сейчас увидят меня с опухшей красной щекой, с вещами и растерзают, как пираньи глупую птичку…

Глаша даже не зашла, видать боится также от барыни получить.

— Ох, придётся самой сумки вниз относить. И на фига от Савелия съезжала…

С двумя сумками, хромая на натёртую ногу, плетусь по лестнице вниз, прям сирота, гонимая злою судьбой…

Или нет, не так:

«Судьба-злодейка гонит прочь

Сиротку милую из дома в ночь…»

Дальше сочинить трагическую песенку о себе несчастной я не успела, входная дверь распахнулась и тут же захлопнулась. Разъярённый Иван Петрович влетел, чертыхаясь, и сразу же задвинул внушительный засов на дверях.

— Вот дети нечистого, и когда им уже прижмёт одно место, жизни не дают.

Повернулся, всё ещё ругаясь, отряхнул руки от плеча, видимо, его прижали подлецы репортёры с вопросами. Поднял голову и замер, глядя на меня с великим удивлением.

— Анна свет Ивановна, а как сие понимать? Снова чУмаданы, от слова чума? Очумелый побег? Куда на сей раз или от кого? Матерь Божья, а что это на лице у тебя опухшая пятерня? Ничего себе…

В этот момент я поняла, что ничто девичье мне не чуждо, слёзы жалости, обиды и отчаянья брызнули из глаз. Как стояла на ступенях, так и села. Щека реально горит болью нестерпимо.

Отец завопил не хуже охотничьего горна:

— ГЛАША! Дери тебя за ногу, неси компресс холодный и капли, немедля! Уволю к чертям собачьим! Распоясались, болванки пустоголовые.

Я аж вздрогнула, никогда бы не подумала, что отец может так гулко, громко и свирепо рычать. Наверху послышались шум шагов, суматоха и какие-то возгласы. Видимо, Марья решила настоять на своём и не пустила от себя прислугу.

— Это мать тебя?

Киваю…

— За что?

— Я не приняла от Его Сиятельства Андрея Романовича бриллианты, не продалась, отказала, потому что Модест бабник и не скрывает этого, так всё запутано. Я потом тебе расскажу всё подробно-о-о-о.

— А Марья тебя ударила?

Киваю.

— А чумовые чемоданы чего опять?

— Она меня из дома выгнала…

— Она? Тебя? Мою единственную дочь-кровиночку, выгнала? Из моего же дома? Хуже мачехи! МАРЬЯ! Иди сюда немедля!

Несколько долгих секунд потребовалось Марье Назаровне, чтобы величественно выйти и встать на возвышении второго этажа. Смотрит на нас с презрением, словно мы холопы перед её ликом.

— Твои товарки уехали?

— М-да! Уехали, им надоел шум под окнами, как и мне, пора уже сделать хоть что-то, — ответила глубоким, театральным голосом, и совершенно на отвлечённые темы, словно не было скандала и удара, и моего изгнания.

Но отцу все эти речевые финтифлюшки как об стену горох, он поднялся и не стесняясь, довольно громко вбил свой пограничный столб в семейном территориальном споре:

— Значит так, дорогая моя жена, хочу тебе напомнить, что ты мне некровная, понимаешь ли? Некровная, таких жён у меня ещё пара-тройка может образоваться на твоём месте. А дочь – моя кровинка, от неё мои долгожданные внуки будут. Она хозяйка в моём доме, а ты с этого дня постоялица. Я тебя долго предупреждал, просил, оставить сии идеи и затеи. Но ты всё своё. Уже и до Ани дошло, наконец, что брак с графом – это пустое, они нам не ровня, заруби себе это на носу. НЕ РОВНЯ! — прогудел, как гудят паровозы, и не многим уступил голосу Марьи по театральности и выразительности.

— Ты не посмеешь! Я твоя жена! Имею все права! Я жизнь на тебя потратила! Человека из тебя сделала уважаемого…

— Сделала она! Ты себе кофий сделать не можешь, только ворчать на всех! Ох! Доведёшь до греха и не будешь женой. Я за всё плачу, я всех содержу, и где эта чёртова Глаша у Аннушки щека опухла! — он взглянул на моё ошалелое лицо, увидел красное пятно и снова прорычал, требуя компресс.

Мгновением позже дрожащая Глаша, вихрем слетела со второго этажа по ступеням, ужаснулась моему состоянию, протянула капли в мензурке и сразу приложила холодный компресс.

— Значится, так! Дорогая моя, Марья. С этого дня ты живёшь одна на половине второго этажа, та, что правая, левая наша, никакие столовые и гостиные первого этажа тебе более не принадлежат, только одна горничная, если продолжишь пакостить, то и выезда лишу. С этого момента дочь от греха переезжает на мой этаж в гостевую спальню, и если ты её хоть пальцем или словом обидишь, то и вовсе съедешь сама, так же с двумя сумками. Поняла…

Она всё прекрасно поняла, громко фыркнула, развернулась и ушла к себе, снова яростно хлопнув дверью.

— В любом из миров, я бы мечтала только о таком отце, как ты. Спасибо, что защитил…

Иван Петрович помог мне встать, подхватил под руку, приобнял, и мы побрели наверх.

Он обернулся к испуганной Глаше и спросил:

— Ты у кого остаёшься, у Марьи или у Анны?

— Анны Ивановны…

Прошептала и вздрогнула, когда батюшка, ещё разгорячённый внезапным скандалом, излишне громко отдал новые распоряжения:

— Молодца, тогда быстро организуй нам ещё капель для Аннушки, смену компресса и потом вещи дочери вместе с Василисой Николаевной переместите в левое крыло третьего этажа.

— Слушаюсь! — и умчалась на мою половину второго этажа.

— Так, дочь моя милая, дочь моя любимая. А теперь всё по порядку рассказывай с самого начала.

— Я всего не помню, некоторые события у меня только со слов очевидцев. Дело началось год назад, это Анны…, ну в смысле мои подружки рассказали.

Отец привёл меня в свой кабинет, хотел было проветрить, но под окнами снова шум и гам, какой раздражает больше, чем шум крикливых чаек.

— Приляг на кушетку, пока твои вещи переносят, мы поговорим. Возможно, впервые в жизни и откровенно.

Он помог мне лечь, укрыл клетчатым, немного колючим пледом, тут же прибежала Глаша, и подала ещё капель, чувствую, они мне сейчас нужны.

Поменяла компресс и, присев в глубоком книксене перед Главой дома, убежала исполнять приказ. Чувствую, что у всех совершенно сбились ориентиры, слуги не понимают, как обеды подавать, кто кому прислуживает. Но мешать нам они боятся ещё больше, чем перечить Марье. Слышно, как она там психует и что-то швыряет.

Мне пришлось рассказать всё с самого начала. От скандала на вечеринке Румянцевой, и как я неуклюже кокетничала с Модестом, но потом поняла, что это было детство, а теперь мы взрослые и на нас лежит ответственность.

Про стычки с Лидией, про дуэль, про откровение поэта Модеста и про чувства, вспыхнувшие к Савелию. А потом я пересказала суть разговора с графом Орловым старшим.

Отец снова накапал себе успокоительных капель, вздохнул и «принял». Примерно так же, как и Андрей Романович недавно покрутил рюмку в руке и поставил назад.

— М, да… Заварила Марья кашу…

— Марья? Это же я по глупости.

— Да, могло быть и так, от обиды. Но ты же одумалась, с мужем вот хочешь остаться, а я сижу и не знаю, как тебе свою-то часть истории рассказать.

Я резко подскочила, отчего голова ужасно закружилась, и тошнота подступила, так дурно стало, что хоть вой. Но держусь, если совсем раскисну, то Иван не скажет правду.

— Что с ним? Ты был в госпитале? Пожалуйста, скажи…

— Да, был. Он сейчас в отдельной палате. Прогноз не самый лучший. Я успел и со следователем, и с адвокатами поговорить. Пожар начался внезапно, но без дыма, очень странный, вспыхнуло всё, словно кто-то заранее облил горючей смесью, траву, и стены, и крышу. Савелий испугался за людей и начал выгонять и выводить, благо, все мужики, хилых-то нет. Кто как мог попытались, хоть бы муку вывезти, но потом взрыв. Савелия-то откинуло, говорят, на доски. Ушиб спины, и рваная рана руки.

— И? — внутри всё похолодело от невыносимого предчувствия необратимости. Сейчас отец скажет, и я пойму, что больше нет того сильного мужчины, нет его, нет моего крепкого Савы, осталось только надломленное тело и уставшая душа.

Прекрасно понимаю, что такие, как он начнут глупую игру «со мной всё конечно, уходи к графу и будь счастлива», даже если всё как-то можно спасти, фабрики, мельницы, наши отношения никогда не будут прежними… А ведь я ими даже не успела насладиться.

Дура такая, надо было его раздраконить, переспать и тогда он бы…

Иван Петрович молчит, и эта пауза пугает ещё больше.

— Умоляю, скажи, как есть.

— Есть опасения, что он не будет ходить. Ушиб спинного мозга. Врачи не обладают магией, не видят, что там происходит в его спине. Остаётся только молиться.

Ни тебе рентгена, ни тебе МРТ, ни тебе КТ, ничего…

Этот отсталый, отсталый, отсталый мир фанатиков, упорно верующих в то, что прогресс убивает цивилизацию, сам скоро загнётся без современных технологий…