Палки и камни

13. РЕН

Мне доводилось жить и в худших условиях. Я спала в местах и поменьше. Комната едва ли больше чулана Гарри Поттера, но она вполне сгодится. Я соорудила импровизированную кровать на полу. Эван хотел раздобыть мне матрас, но я отказалась. Мои учебники сложены рядом с подушкой, а сверху на них стоит маленькая лампа, придающая комнате романтическую атмосферу. Одежда аккуратно сложена в изножье «кровати», и хотя здесь не так много места для выполнения домашнего задания, я всегда могу воспользоваться кухонным столом или пойти в библиотеку, как я делала это раньше.

По правде говоря, все лучше, чем спать в комнате Стоуна.

Даже если бы здесь висели по углам пауки, я бы скорее нашла общий язык с ними, чем с этим придурком.

Я лежу и смотрю в окно на луну, чувствуя, как поднимается давление. То, как Стоун оторвал меня от Арчера, было совершенно неуместно. Сначала я была шокирована, а потом меня охватил целый вихрь эмоций.

На долю секунды мне стало приятно, что кто-то меня защищает.

Но потом пришел ослепляющий гнев и чувство предательства. Вся причина моего срыва заключалась в том, что Стоун опубликовал ту дурацкую фотографию.

Теперь я должна оглядываться по сторонам еще чаще, чем раньше.

Я крепко зажмуриваюсь и выдыхаю через нос. Ненавижу, что дала слабину.

Не со Стоуном. Не думаю, что когда-нибудь поверю ему, даже если он и пытался прийти мне на помощь, когда Арчер обнимал меня. Я имею в виду отца.

Месяц назад я думала, что свободна. Спокойна и счастлива.

Теперь я застряла в доме с хоккеистами, вынуждена быть настороже, еле справляюсь с учебной программой и проклинаю постоянную боль в ногах из-за дополнительных смен в «Шэдоу».

Я ставлю телефон на беззвучный режим, поворачиваюсь на бок и сворачиваюсь калачиком на деревянном полу, укрывшись теплым пледом. Игнорируя боль в бедре, я пытаюсь заглушить холодный голос отца.

Ты хочешь, чтобы моя смерть была на твоей совести, Рен?

Ты хочешь, чтобы моя смерть была на твоей совести, Рен?

Ты хочешь, чтобы моя смерть была на твоей совести, Рен?

Я быстро сажусь и подтягиваю колени к подбородку, крепко обхватывая их руками. Лоб липкий, сердце колотится, как сумасшедшее. Я сбрасываю одеяло с ног, надеясь, что в доме все уже спят.

Как бы ни было заманчиво снова разозлить Стоуна, последнее, что сейчас нужно с моей тревожностью — это еще одна перепалка с ним. Или, что еще хуже, новая потенциальная драка из-за его неожиданной потребности защищать меня.

Как будто у него есть на это право. Мудак.

Дверь скрипит достаточно громко, чтобы разбудить всех парней наверху, но я крадусь на цыпочках в темную кухню и молюсь, чтобы никто не вышел навстречу. Особенно Стоун. Свет от холодильника заполняет комнату, и я вспоминаю дни, когда жила в доме Эвана. Его мама всегда ждала на кухне с молоком и печеньем в каждую ночь, когда меня привозили к ним.

Она никогда не лезла с расспросами и не заставляла меня говорить.

Просто была рядом.

Открывается входная дверь, я быстро захлопываю холодильник и выглядываю в коридор. Мое сердце колотится еще быстрее, чем раньше, и я проглатываю страх, прежде чем понимаю, что это всего лишь Эван крадется по коридору в старой школьной куртке и спортивных штанах.

— Это ищешь?

Моя рука взлетает к сердцу.

— Ты меня напугал, Эвандер! Господи… — я резко замолкаю, глядя на его руки. — Это что...

Слова обрываются так же быстро, как и мой страх.

Включив свет на кухне, Эван подходит к столу и кладет пакет с шоколадным печеньем. Затем обходит меня, открывает холодильник, достает молоко и берет два стакана. Он толкает меня в плечо.

— Садись.

Я нехотя бреду к столу, прекрасно понимая, что Эван не даст мне спрятаться за молчанием. Его мама знала, когда не стоит задавать вопросов. Эвану моя независимость до лампочки.

— Ты что, специально ездил домой за ним... для меня?

Такое чувство, что шоколадное печенье застряло у меня в горле, но я отказываюсь снова плакать. Вместо этого молча наблюдаю, пока Эван наливает нам молока и расстегивает зип-пакет.

— Мама встретила меня на полдороге.

Я тихо смеюсь, качаю головой и снова подтягиваю колени к подбородку, откидываясь на стуле.

— Тебе не обязательно было это делать. — Я отвожу взгляд от печенья. — Что ты ей сказал?

— Сказал, что твой бывший ведет себя как мудак, и тебе срочно нужно ее фирменное средство от хандры.

Он закидывает в рот целое печенье, пока я осторожно надкусываю свое.

Проглотив, он стучит пальцами по столу и серьезно смотрит на меня:

— Почему ты плакала, Рен?

Я бросаю взгляд на дверь своей комнаты, известную также как кладовка в прихожей, и ложь срывается с моих губ.

— Просто расстроилась из-за Стоуна...

— Я проехал четыре города за этим печеньем, а ты собираешься сидеть здесь и вешать мне лапшу? Ни за что.

Черт.

Дело не в том, что я не доверяю Эвану. Я доверяю ему больше, чем кому-либо. Но я не хочу обременять его своими психотравмами. Снова.

— Рен.

— Мой отец звонил, ясно? — Я раздраженно стучу ногой по полу и отодвигаю печенье.

Когда я снова смотрю на Эвана, его брови приподняты от тревоги.

— Должно быть все совсем плохо, раз ты отказываешься от маминого печенья. Чего он хотел?

Я вздыхаю.

— Как обычно. Денег.

— Но ты плакала.

Пожалуйста, не напоминай.

— Ты никогда не плачешь, Рен.

Я плакала, потому что в этот раз слова отца звучали окончательно. За эти годы было много угроз, но теперь все иначе. Он в отчаянии, и если судить по прошлому, он пойдет на все, чтобы спасти себя.

— Я в порядке, Эван, — лгу я, выдавливая улыбку. — И я плачу. Просто не при тебе.

— Лгунья. — Эван кидает в меня крошку.

Я закатываю глаза.

— Когда ты в последний раз разговаривала с ним?

— Прямо перед тем, как его посадили.

Эван выглядит удивленным, и я знаю, что он хочет задать больше вопросов.

— Это из-за фотографии? Она спровоцировала его связаться с тобой?

Я киваю и подумываю рассказать ему все, но воздух вокруг нас внезапно сгущается. По оголенной коже рук пробегает озноб. Взгляд Эвана скользит за мою спину, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что Стоун затаился в тени.

— Возвращайся наверх, — рявкает он.

Мой стул скрипит по полу. Эван громко вздыхает, понимая, что наш разговор закончен. Я отказываюсь смотреть на Стоуна, когда прохожу три шага до своей комнаты. Стоун не двигается. Он стоит у выхода из кухни, преграждая мне путь к двери кладовки. Я смотрю мимо его плеча, зная, что его взгляд прикован ко мне.

— Двигайся, — требую я, расправляя плечи и готовясь дать отпор.

Его рот открывается. Он облизывает губы, и я понимаю, что он собирается сказать что-то, что выведет меня из себя, но к моему удивлению, Стоун отступает, чтобы я могла пройти. Моя грудь касается его, и то, как его теплое дыхание скользит по моей коже, раздражает меня. Мне хочется распахнуть дверь так широко, чтобы она ударила его по лицу, но вместо этого я сохраняю хладнокровие и открываю ее ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

Мгновением позже дверь щелкает, и если бы Эван не наблюдал за нами из кухни, я уверена, что Стоун наверняка перетащил бы стул и припер дверную ручку, заперев меня внутри. Просто из злорадства.

— Отстань от нее.

В голосе Эвана звучит гнев и я морщусь. Его голос понижается, но у меня исключительный слух. Нельзя расти в приемных семьях и не научиться подслушивать.

— Я отстал, — говорит Стоун обычным тоном. — В противном случае я, вероятно, поставил бы ей подножку, когда она проходила мимо.

— Стоун. — Эван злится.

— Расслабься. Я шучу.

— Мне надоели твои шутки. Я не хочу, чтобы ты даже смотрел на нее. Не сейчас.

— Не сейчас?

Слышно плохо, поэтому я прижимаю ухо к щели.

— И что это должно значить? Это из-за того, что она расплакалась? Откуда мне было знать, что обычная фотография в интернете доведет ее до срыва? Она слишком драматизирует.

— Ради всего святого, Стоун! Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Эван рычит так громко, что я отшатываюсь от двери. — Разве ты не заметил, что Рен нет в соцсетях? Что ее фотографий нет в интернете? Вообще нигде? — Следует короткая пауза, прежде чем Эван продолжает: — Конечно, не заметил. Ты слишком эгоистичен, чтобы думать о ком-то, кроме себя.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть сосредоточенным на себе. Я начну беспокоиться о других, когда разберусь со своей карьерой.

— Нет, но есть что-то неправильное в том, чтобы вредить невинным людям только потому, что ты слеп к реальным проблемам, с которыми сталкиваются другие.

— Хочешь поговорить о нанесении вреда невинным людям?

Мои глаза расширяются, и я бросаю взгляд на свои вещи в изножье импровизированной кровати. Похоже, мне пора собираться. Стоун имеет полное право сдать меня прямо сейчас.

— Что? — спрашивает Эван. Он звучит так, будто терпение на пределе.

— Сначала ты. Какие реальные проблемы у Рен сейчас, когда она совершеннолетняя и больше не та бедная девочка с палками вместо ног, которую перебрасывают из одной приемной семьи в другую? А? Потому что со стороны выглядит так, будто у нее все отлично.

— Отлично? Она спит в гребаной кладовке из-за тебя.

— Она не так уж и невиновна во всей этой истории, Эван. Просто ты этого не видишь, потому что слеп ко всему, что она делает.

— Это ты слеп, Стоун.

Ноги подкашиваются, я хватаюсь за ручку двери. Они ругаются вполголоса, но я слышу каждое слово. И пусть я ненавижу Стоуна, я не хочу вставать между ними. Эван для меня слишком важен, чтобы разрушать их дружбу.

— Ладно, тогда просвети меня. Почему фотография стала такой проблемой?

Мои пальцы крепче сжимаются на потертой бронзовой ручке.

— Ее гребаный папаша вышел на связь. Ты опубликовал фотографию, и он нашел ее!

Мне приходится собрать всю силу воли, чтобы не выскочить на кухню и не сказать Эвану, чтобы он замолчал. Но вместо этого замираю, прижавшись головой к двери, и с горечью думаю о том, почему моя жизнь должна быть такой сложной.

— Разве он не в тюрьме?

Я делаю глубокий вдох, пытаясь избавиться от тревоги, засевшей на задворках сознания.

— Ты думаешь, раз он в тюрьме, то не может ее терроризировать? Не может угрожать ей?

Шаги отдаляются за дверью, и я понимаю, что их разговор перешел наверх.

Голос Эвана понижается до шепота.

— Ты даже не представляешь, через что ей пришлось пройти в старших классах, Стоун. Ты хоть раз задумывался, почему я никогда не разрешал тебе остаться с ночевкой?

— Задумывался, но я решил, что ты просто запал на нее.

Я морщусь от отвращения.

— Это было из-за ее ночных кошмаров. В первое время после переезда она почти каждую ночь кричала так, как будто ее убивают. Так что отвали на хрен, потому что ни ты, ни я на самом деле не знаем, что ей пришлось пережить.

Я прислоняюсь головой к двери и стою так до тех пор, пока их шаги не стихают. Потом ложусь, снова смотрю на луну и стараюсь думать о чем угодно, только не о звонке от отца.

— Она довольно хороша в этом. — Гас подталкивает отца костлявым локтем, пока они наблюдают за мной с другого конца трейлера.

Пот струится по коже, скатывается мимо ключицы и исчезает в вырезе майки. На улице тридцать два градуса, а внутри трейлера будто все пятьдесят. Конфорка газовой плиты спалила мне все волосы на руках, и хотя я отлично разбираюсь в математике и знаю разницу между кислотами и щелочами, проводить «научные эксперименты» под присмотром наркозависимого отца и его помощника — не мое представление о веселых летних каникулах.

— Знаю. Я учил ее годами, и она превзошла все мои ожидания.

Я бросаю взгляд на отца и жалею, что не могу поправить маску на своем лице. По крайней мере, он выдал мне нормальную лабораторную экипировку, пока я готовлю один из самых опасных наркотиков в мире.

Вот чем закончились «научные опыты», которые когда-то сблизили нас с папой.

Он готовил меня к этому с самого детства.

— О, она хороша, это точно, — голос Гаса постепенно сходит на нет. Его мизинец покрыт белым порошком, и, опустив маску, он втягивает свежую дозу через нос.

Мой отец делает то же самое рядом с ним.

Необходимо протестировать продукт.

Или это просто предлог, чтобы нанюхаться.

У отца звонит телефон, и я стискиваю зубы.

— Можешь ответить снаружи? — стараясь контролировать тон, хотя внутри все кипит. — Это отвлекает.

— Что угодно для моей любимой маленькой ученой, Тыковка.

Я чуть не фыркаю. Ученой? Скорее варщицы метамфетамина, но кому какое дело до терминов.

Как только дверь закрывается, я снова принимаюсь за измерения, игнорируя Гаса и его цепкий взгляд. Он всегда наблюдает за каждым моим движением. Называет себя моим дядей, но я точно знаю, что дяди не смотрят на племянниц так, как он смотрит на меня.

— Иди сюда, малышка.

Я молчу. Ложка дрожит в руке. Я бросаю взгляд на дверь и гадаю, когда вернется отец. Он редко реагирует на похабные комментарии своих друзей, и не раз закрывал глаза на их неуместные прикосновения. Но я продолжаю надеяться, что он заступится за меня хотя бы раз.

— Я сказал, иди сюда.

— Я не могу остановиться, иначе вся партия будет испорчена.

Это ложь, но он об этом не знает.

— Ладно, тогда я подойду сам.

В груди все сжимается, а во рту пересохло. Колба передо мной начинает закипать, и если я не сосредоточусь, все пойдет к чертям. И я не знаю, что хуже — наказание отца за испорченный продукт или прикосновение Гаса.

— Не трогай меня, — предупреждаю я. Я пытаюсь вспомнить, что уже смешала, но не могу сосредоточиться.

— Почему нет?

— Потому что ты меня отвлекаешь, а я стараюсь все сделать правильно.

— Я отвлекаю тебя? — Его отвратительное, теплое дыхание смешивается с потом на моей шее. — Вот так?

Мокрые губы касаются моей кожи, и перед глазами все плывет.

— Пожалуйста, не трогай меня.

Я задыхаюсь от страха, когда чувствую скользкий язык на своей коже, и комната становится черной. Черт, черт, черт. Дыши, Рен.

— Пожалуйста… не надо.

Я плачу, и вдруг я уже не в трейлере. Теперь я в тюремной камере, а отец стоит по ту сторону решетки и улыбается мне.

— Сделай это, Гас. Она заслуживает наказания.

В горле застревает всхлип, и хотя я больше не вижу ни Гаса, ни отца перед собой, страх не отпускает, и я продолжаю вырываться.