Палки и камни

28. РЕН

Его синяк всё еще выглядит злобно, даже спустя несколько дней, но Стоун это заслужил. Правда, это не отменяет того факта, что я не поглощена им полностью и безвозвратно. Потому что я — поглощена. Я через день твержу, что ненавижу его, но он заполняет каждую свободную мысль в моей голове.

Это как болезнь. Болезнь, от которой я не хочу исцеляться.

— Ведите себя прилично. — Я кладу руки на бедра. В доме стоит запах попкорна: один пакет уже уничтожен, еще три ждут своего часа на кофейном столике.

Гостиная, которая обычно служит исключительно местом для видеоигр моих соседей, теперь завалена одеялами, подушками и пятью здоровенными хоккеистами в толстовках и спортивных штанах.

Эван хмыкает.

— Прилично? Ты, блядь, шутишь?

— Осторожнее. — Тон Стоуна ленивый, но мы все знаем лучше.

— Ты так ее трахал, что я слышал, как она кричала твое имя, а потом выяснилось, что дверь все это время была открыта. Это, по-твоему, прилично?

Арчер фыркает, а Грант давится попкорном. Я вздыхаю.

Мне стыдно.

Правда.

Но я ни о чем не жалею, и Стоун это прекрасно понимает, поэтому ухмыляется мне с дивана.

Стук в дверь отвлекает мое внимание.

— Это Элли. Серьезно… — Я окидываю их взглядом. — Она пришла не для того, чтобы устроить оргию, ясно? Она моя подруга. Так что не приставайте к ней. — Уже на полпути к двери бросаю через плечо: — Она и так думает, что вы все чокнутые, с этими камерами по всему дому.

— Это была идея Стоуна.

— Ну разумеется, — шепчу я.

Я обхватываю пальцами дверную ручку, но отшатываюсь назад, когда руки Стоуна опускаются на мои бедра.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

В тот же момент Стоун распахивает дверь и отталкивает меня за спину. Когда звучит голос Элли, я выглядываю из-за него и бросаю в его сторону испепеляющий взгляд. Какого черта?

— Заходи, — улыбаюсь я, отодвигая Стоуна в сторону.

— Я принесла десерт! — Элли влетает в дом, словно он принадлежит ей, и, судя по выражениям лиц моих соседей (за исключением Стоуна), она вот-вот завладеет и ими тоже.

— Мы любим тебя. — Тейлор встает и тянет ее на кухню.

Через несколько секунд они возвращаются с мисками, ложками и контейнерами с мороженым.

Парни накладывают себе полные миски до краев. Мы с Элли ведем себя чуть скромнее — берем по нормальной порции и устраиваемся на диванах. Губы Стоуна касаются моего уха. От него пахнет шоколадом и вишней, и мой рот моментально наполняется слюной.

— Я всегда знал, что ты ванильная девушка.

Я фыркаю, облизывая ложку дочиста.

— Ванильная? Я же с тобой, забыл? — приподнимаю бровь, и его взгляд соскальзывает на мои губы. — Точно нет, — шепчу я. — И что это было раньше? Ты практически левитировал, чтобы открыть дверь.

Стоун чуть отстраняется, и я замечаю, как на его лице пляшут тени от экрана. Из телевизора доносится громкий шум — сцена из фильма, и он наклоняется ближе.

— Хотел убедиться, что это Элли.

— Оу, — поддразниваю я, устраиваясь у него на груди. — Значит, ты теперь рыцарь, да?

Он обнимает меня за талию, и от его нежного поцелуя в волосы у меня внутри все тает.

— Заткнись и смотри фильм.

Не успеваю я оглянуться, как фильм заканчивается, а половина ребят уже спят, вместе с Элли. Ее голова покоится на плече Тейлора, а ноги перекинуты через колени Арчера. Дыхание Стоуна ровное — то, к чему я не привыкла. Он всегда такой злой, напряженный. На взводе. Но прямо сейчас он спокоен. Его пальцы продолжают лениво скользить по моему животу, как делали это весь фильм, но он ведет себя прилично. В какой-то момент, когда его палец опустился слишком низко, отчего по телу пробежали мурашки, но он тут же отдернул руку, будто на секунду потерял контроль.

— Хочешь пойти спать? — спрашиваю я, приоткрыв глаза.

Стоун кивает. Мы оба смотрим на Элли. С ней все будет в порядке. Мне не о чем беспокоиться — да, парни весь вечер обсуждали, какая она сексуальная, но они никогда не переступят черту. Они, конечно, надоедливые, но в целом хорошие ребята.

Я встаю первой и тяну Стоуна за руку. Он возвышается надо мной, на секунду задерживает взгляд на моих губах, а потом проверяет, заперта ли входная дверь, и идет за мной наверх.

Это мило.

В его стремлении защищать есть нечто притягательное.

— Что? — спрашивает он, закрывая дверь спальни.

Он бросает на меня быстрый взгляд — и в этом есть что-то беспокойное. Это сбивает с толку. Что с ним такое?

Я начинаю паниковать, и изо рта срывается поток слов:

— Почему ты такой милый и заботливый? Ты ведешь себя идеально, и я...

— И ты что? — Стоун склоняет голову набок. — Тебе это не нравится?

У меня в животе порхают бабочки. Нет, не просто порхают — бешено мечутся.

— Нет, нравится. — На самом деле, это заставляет меня думать о слишком опасных вещах… например, что я не хочу жить без него. — Я просто... не понимаю.

Стоун смеется. Его голова опускается, и, в отличие от обычного, я не могу его прочитать.

— Палка, чего ты не понимаешь?

— Что...

— Детка, я, блядь, одержим тобой, — его низкий голос обжигает. — Я не могу спать, если ты не рядом. Не могу есть, если ты на работе и я не сижу в кабинке, наблюдая, как твои бедра покачиваются с подносом. Даже во время тренировок и игр, если я не знаю, где ты находишься, я туплю и чуть ли не падаю на льду.

У меня сжимается горло. Честность Стоуна будто высасывает весь кислород в комнате.

— Скажи, что ты чувствуешь то же самое.

Сейчас не время для шуток. Обычно я бы отмахнулась и сказала что-то вроде: «Или что?», но сейчас… я не могу. Не могу отвергнуть его, потому что если это — способ Стоуна открыть мне сердце, я приму его, не задумываясь.

— Да, — шепчу я.

— Тогда иди ко мне и докажи это.

Я чувствую, как его слова тянут меня к нему, даже когда независимая часть меня — та, которую я лелеяла с детства, — требует остаться на месте.

Я не могу ему отказать.

Как только его ладони касаются моих щек, он притягивает меня ближе. Наши груди соприкасаются, и его сердце бьётся так же быстро, как мое. Я тихо выдыхаю, когда его язык проникает в мой рот, но впервые его поцелуй не резкий, а медленный и чувственный, и я растворяюсь в нем без остатка.

Мы не произносим ни слова. Стоун стягивает с меня футболку, бросая ее на пол у моих ног. Леггинсы сползают с бедер, и его легкое прикосновение к моей коже вызывает дрожь по спине.

— Стоун, — выдыхаю я, впиваясь ногтями в его плечи.

Он остается на коленях и нежно целует меня сквозь тонкую ткань трусиков, а затем встает и начинает раздеваться сам.

В нем нет ни единого изъяна.

Под его кожей перекатываются сильные, подтянутые мышцы, когда он сжимает член в руке. Из моих приоткрытых губ вырывается тихий вздох, пока я наблюдаю, как его рука скользит вверх-вниз. Он подзывает меня пальцем… и я подхожу.

Наши глаза не отрываются друг от друга, и он мучительно медленно вводит в меня палец. Я уже готова, что он явно оценил. Я опускаюсь на кровать, а он располагается между моими ногами и проникает внутрь, не спеша, наслаждаясь моментом.

Я выгибаюсь, когда он выходит и снова входит. В этот раз все иначе.

Его прикосновения нежны, как будто он пытается запомнить каждый изгиб, а пристальный взгляд не отрывается от меня ни на секунду. Это даже горячее, чем когда он прикасается ко мне так, будто ненавидит. Сейчас он касается меня так, словно любит, и я чувствую это в каждом нерве.

Он навсегда оставит на мне свой след.

— Я уже близко, — тяжело дышу, вцепившись в простыни.

Оргазм нарастает быстрее, чем я ожидаю, и все внутри меня сжимается. Стоун наклоняет бедра, попадая в то место, которого никто раньше не касался. Я погружаюсь в блаженство, завороженная его глубоким поцелуем. В этот момент я готова отдать ему свою душу, если он попросит, а, зная Стоуна, он обязательно попросит.

— Черт, — стонет он, отрываясь от моих губ и зарываясь лицом в мою вспотевшую шею.

Его тело замирает, а я раздвигаю затекшие ноги еще шире, принимая его до последней капли. Стоун был неосторожен, и я позволяла ему кончать в меня, будто по-другому и быть не может. Слава богу, я принимаю противозачаточные… хотя он ни разу об этом не спросил.

Стоун слезает с меня, но быстро возвращается с полотенцем. Лунный свет освещает его, и у меня перехватывает дыхание, когда он аккуратно вытирает меня между ног. Обычно Стоун говорит какую-нибудь пошлость и хочет, чтобы его сперма осталась внутри, но сейчас он заботится обо мне.

Моя губа дрожит, и он замечает это.

— Рен? — его лоб морщится. — Из всех раз, когда мы трахались, я не думал, что именно этот сделает тебе больно.

Я с трудом сглатываю.

— Мне не больно.

— Ладно… — Матрас прогибается, и он притягивает меня к себе. Наши обнаженные тела переплетаются. — Тогда почему ты плачешь?

С губ срывается дрожащий вздох.

— Я не привыкла к тому, что обо мне заботятся.

Его грудная клетка поднимается у меня под щекой, и ровное дыхание щекочет шею. Я вздыхаю в ответ на мягкий поцелуй в висок.

— Спи, детка.

Я закрываю глаза, сдерживая слезы, зная, что буду спать лучше, чем когда-либо прежде.