Палки и камни

14. СТОУН

Что-то внутри не позволяет мне отпустить ситуацию с Рен.

Я расхаживаю по комнате, из которой словно высосали весь воздух. То ли из-за того, что сказал Эван, то ли из-за гнетущей пустоты.

Мой взгляд падает на угол, где она устроила себе маленькое гнездышко в первую ночь. Одеяла и подушки исчезли — Рен перетащила все под гребаную лестницу. Ненавижу, что она там внизу. Ненавижу, что она все еще в этом проклятом доме. Но больше всего ненавижу, что она ушла из нашей комнаты, оставив меня наедине с моими мыслями.

Потому что я схожу с ума от чувства вины. Из-за публикации той фотографии. Из-за того, что, сам того не зная, указал ее психованому отцу-наркоторговцу, где она. Из-за того, что, возможно, снова разбудил ее кошмары.

Эван не сказал этого прямо. Но был чертовски близок. Он довольно прозрачно дал понять, что я — головная боль всей его жизни из-за того, что обидел Рен. Что... справедливо. Я бы волновался сильнее, если бы не знал, что через день-другой он остынет. Жизнь пойдет дальше.

К тому же, отец Рен не сможет причинить ей вред из-за решетки. Да, он опасный человек, но для предотвращения подобного дерьма существует установленный порядок. Тюрьма должна отслеживать такие звонки. Поэтому, если он будет доставать, есть простое решение: заблокировать номер и жить дальше.

Но мои мысли все равно возвращаются к Рен. К чертовой Рен с ее мягкими темными волосами и большими карими глазами. К ее маленькому телу, заключенному в мои объятия — и в ничьи больше.

Стоп.

Она никогда не была в моих объятиях. То, как я оторвал ее от Арчера, не считается. Или тот случай, когда она врезалась мне в грудь после того, как я подкрался к ней. Даже лёгкое прикосновение, когда она проскользнула мимо в дверях, убегая в свое новое убежище, оставило мурашки на моей коже.

К черту Рен Дэвис.

Ярость, неукротимая и беспокойная, гонит меня обратно через дверь комнаты вниз по лестнице.

Эван давно ушел. Остальные парни спят.

В доме такая тишина, что каждый мой шаг гулко отдаётся в ушах. Я иду на кухню и открываю холодильник, бегло осматривая полки. Хотя я бы с удовольствием выпил пива в надежде, что оно поможет уснуть, я выбираю бутылку воды.

Это более разумный выбор, учитывая, что мы переходим на двухразовые тренировки в день.

Первая предсезонная игра уже на этой неделе, и тренер кажется... ну, может быть, «обеспокоенным» — не совсем точное слово. Но определенно сосредоточенным.

Я не единственный новенький в команде. Похоже, за последний год или два произошли серьезные перемены: отток талантливых игроков, на которых тренер привык рассчитывать, и приток… нас. Новичков.

Хотя я полон решимости доказать, что достоин быть в стартовом составе, и целенаправленно перевелся в этот университет, к этому тренеру и этой команде — не все разделяют мои чувства. Хоккей для меня — это жизнь. Но для некоторых — просто хобби.

Тем не менее в этом сезоне никто не имеет права халтурить.

Я закрываю холодильник и сажусь на табурет. Подношу бутылку воды к губам, но в этот момент громкий звук не просто нарушает тишину — он буквально разрывает ее на части. Я вздрагиваю и роняю бутылку.

Вода вытекает на стол, стекает по краям и капает на пол.

— Черт, — бормочу я. Ставлю бутылку обратно и вытираю воду подолом футболки. На кухне, как назло, нет ни одного полотенца, а жалкий клочок бумажного — бесполезен. Я срываю с себя футболку и вытираю остатки воды с пола, прежде чем снова слышу шум.

Это крик.

Я наклоняю голову, ожидая...

Не знаю чего.

Какой-то реакции от остальных в доме?

— Нет! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ!

Черт.

Я бросаюсь к кладовке Рен, замерев всего на секунду, прежде чем рывком распахнуть дверь. Внутри царит кромешная тьма. Я включаю свет в коридоре, и он освещает крошечное пространство достаточно, чтобы разглядеть ее.

Рен мечется на импровизированной кровати, которая представляет собой не что иное, как пара одеял на полу, и один этот вид усиливает мое чувство вины. Ее глаза плотно сжаты, все тело напряжено до предела. Она дергается, словно пытается от кого-то вырваться, но безуспешно.

Я оглядываюсь через плечо, ожидая — нет, надеясь — увидеть характерные признаки того, что Эван уже бежит на помощь Рен.

Не судьба.

Ее рот раскрывается, обнажая белые зубы и розовый язык — на вид совершенно заурядные...

За исключением того, что в этой девушке нет ничего обычного.

И по какой-то причине я ныряю в кладовку, вместо того чтобы отступить и подождать, пока кто-нибудь другой разберется с этим. Разберется с ней.

Кто-то более компетентный. Кто-то, кому есть до нее дело.

Дверь за мной закрывается, и мы оказываемся в полной темноте. Тем не менее, когда я опускаюсь на колени, то без проблем нащупываю ее плечи. Я поднимаю ее, слегка встряхиваю — и в этот момент из нее вырывается крик.

Оглушительный. Леденящий кровь.

Я прижимаю ладонь к ее рту, заглушая крик, а другой рукой тянусь к лампе. Пальцы не слушаются — проходит несколько секунд, прежде чем загорается свет. Я щурюсь от резкого сияния и возвращаю внимание к Рен.

— Проснись, — призываю я, убирая ладонь с ее лица и обхватывая затылок. — Рен, проснись.

И она просыпается.

Резко.

Она бьет меня в грудь, и я отшатываюсь, врезаясь в дверь. Та, похоже, захлопнулась, потому что не поддается под моим весом. В глазах Рен паника. Она хаотично ощупывает себя — лицо, щеки, губы, нос.

Она тяжело дышит, короткими, прерывистыми вдохами, а взгляд остается расфокусированным.

Я подползаю ближе и беру ее за руку.

— Рен, остановись.

— Не могу… дышать…

— Я знаю. Все в порядке, просто дыши медленнее, ладно?

Рен трясет головой, волосы рассыпаются по плечам. Похоже, она все еще находится во власти ночного кошмара.

Я осознаю сразу две вещи.

Если она продолжит в том же духе, то упадет в обморок.

И… Эван убьет меня в любом случае.

Поэтому я хватаю ее за лицо и дергаю вперед, прижимаясь губами к ее губам.

Я и раньше целовался с девушками. Так почему же в тот миг, как наши губы соприкасаются, у меня перехватывает дыхание?

Почему сердце, черт возьми, сбивается с ритма?

И самое главное — почему Рен Дэвис целует меня в ответ?

Я наклоняюсь к ней, наши рты раскрываются, языки переплетаются. Она на вкус сладкая, с едва заметным привкусом сахара на губах. Ее руки цепляются за мои бицепсы, сжимая так сильно, что ногти впиваются в кожу. И ее стон отдается прямо в моем члене.

Я кусаю ее нижнюю губу.

Небольшая боль разрушает чары, и она отстраняется от меня.

Мы оба тяжело дышим. Она заправляет волосы за уши, глаза полны растерянности. Исчезла та дерзкая девушка, которая вечно сводит меня с ума. На ее месте — другая версия, менее… закрытая. На мгновение я вижу, какой она могла бы быть, если бы ее детство было другим.

Но она — Рен, а я — это я, и стоит ей осознать, что происходит, как стены снова с грохотом встают между нами.

— Какого черта ты творишь? — шипит она.

Я сглатываю.

— Ты кричала.

— Из-за тебя.

— Я тебе не верю, — тихо отвечаю я.

Ее глаза внезапно наполняются слезами, и она резко отворачивается от меня, свернувшись на своем импровизированном ложе из одеял. Лицом к стене, с плечами, поднятыми так высоко, что те почти касаются ушей.

— Уходи, — приказывает она.

— Рен...

— Уходи.

Я не верю ни единому слову, которое когда-либо говорила Рен Дэвис. И сейчас не исключение. Я тянусь к ней и хватаю за плечо, разворачивая к себе. Но выражение на ее лице — чистая, сокрушительная ярость — заставляет меня тут же отпустить ее.

— Прекрасно, — выплевываю я. Моя гордость задета. — Сиди в своем маленьком чулане до рассвета. Прячься от всех...

— Я не прячусь, — хрипло шепчет она. — Просто не хочу иметь с тобой ничего общего.

— Взаимно, — огрызаюсь я.

Я вскакиваю на ноги и вылетаю из комнаты, захлопнув за собой дверь. Я успеваю дойти до комнаты, прежде чем теряю контроль. Секунд десять молча психую, но потом беру себя в руки.

Целовать врага запрещено при любых обстоятельствах.

Даже если враг видит кошмар. Или задыхается. Или смотрит своими огромными, испуганными глазами...

Я падаю на кровать и закрываю лицо руками.

Почему моим первым порывом было именно это? Почему я должен был поцеловать ее? Я мог бы дать ей пощечину — сработало бы не хуже. Но с куда меньшим количеством жара. Я все еще чувствую ее вкус на своих губах, помню тот хриплый звук, который она издала… и как она отпрянула, когда поняла, кого целует.

Мы использовали язык.

Этот поцелуй будет терзать меня еще долго.

Я переворачиваюсь на бок и выключаю лампу.

Единственное решение — перейти на радиомолчание. Или, как однажды прошептала моя мачеха-ведьма, думая, что я не слышу, включить ледяное безразличие. Она терпеть не могла, когда я ее игнорировал — что я делал часто. Я ненавидел ее. Хотел, чтобы она исчезла. Она не была заменой моей матери, даже близко. Но чертовски старалась ею стать. Поэтому она получала холодный прием, резкие, колкие реплики, а потом... ну, а потом я уехал в хоккейный лагерь. Что переросло в занятия хоккеем в течении всего учебного года, а затем — и в драфт.

Остался еще один год в университетской команде, а потом я присоединюсь к «Нью-Йоркским Стражам».

После сегодняшнего вечера я чертовски готов убраться отсюда.