Палки и камни

17. РЕН

Оргазм в день прогоняет ночные кошмары.

Я не могу поверить в то, что он сказал именно это, так же как не могу поверить в то, что это действительно оказалось правдой. После того как две ночи назад я захлопнула дверь перед лицом Стоуна, мне больше не снились кошмары, и с тех пор я отказываюсь смотреть ему в глаза.

О чем я только думала?

Я хотела просто поддразнить его — он торчал у моей двери с этим несчастным видом, а я все еще была зла на его неожиданное вмешательство в «Шэдоу». Он сводил меня с ума — то горячий, то холодный, прямо как его школьное прозвище «Хладнокровный Убийца». Я слышала, как один из парней разговаривал с ним на кухне, пытался выяснить, почему он так паршиво играет, но Стоун лишь хмыкнул и ушел.

Вероятно, это потому что он устал из-за моих глупых срывов, которые накрывают меня в самые уязвимые моменты, вызывая ночные истерики. Не то чтобы я просила его сидеть под дверью — это целиком его решение. Что, в свою очередь, снова сбивает меня с толку.

Я захлопываю тетрадь и потираю ноющую шею. Как только профессор Уолш отпускает нас, тут же поднимаюсь на ноги. «Личные финансы» — именно тот предмет, который я бы прогуляла ради сна, если бы пришлось выбирать, он самый легкий в моем расписании. Но когда дело касается успеваемости, я не позволяю себе расслабляться.

— Ты выглядишь уставшей.

Я замираю, услышав голос, которого совсем не ожидала. Стоун стоит в конце лекционного зала, небрежно прислонившись к дверному косяку. В его огромной руке зажата книга, и он совершенно не обращает внимания на вьющихся вокруг него хоккейных заек.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

Все смотрят на нас.

Он пожимает плечами и идет рядом со мной.

— Я перевелся на твой курс.

— Что? — Я резко останавливаюсь. — Нет.

Он даже не реагирует. Просто достает телефон, и я замечаю на экране электронное письмо от учебного куратора с заголовком: «Твое новое расписание».

Я вырываю телефон из его руки, игнорируя мимолетное касание наших пальцев, и увеличиваю изображение. Затем поднимаю голову и вижу, как его раздражающие голубые глаза светятся самодовольством.

— Ты серьезно поменял все свое расписание, чтобы оно совпадало с моим?

Стоун небрежно пожимает плечами:

— Ага. Кроме тех ужасных курсов по химии, которые ты зачем-то посещаешь.

Я выжидаю пару секунд, готовясь к его язвительной шутке о том, как иронично, что я специализируюсь на химии, учитывая, что раньше варила наркотики для своего отца, но, к моему удивлению, он ничего не говорит, что приводит меня в замешательство.

— Что? Никаких комментариев по поводу моих прежних «химических навыков»?

Стоун идет рядом со мной, скептически оглядывая каждого, мимо кого мы проходим. Я на взводе. Не из-за того, что все на нас смотрят, а из-за убийственных взглядов, которые он посылает им. Когда мы выходим на улицу, я замечаю, что Стоун припарковался прямо рядом с моей машиной. Я ускоряю темп — что, конечно, бессмысленно, ведь он хоккеист, черт побери: выносливость у него куда выше, да и один его шаг — это три моих.

— Куда ты так спешишь, Палка? На работу?

Я свирепо смотрю на него. На нем бейсболка, надетая задом наперед, и выглядит он в ней раздражающе сексуально. Он сжимает челюсть от нетерпения, но его взгляд скользит по моему лицу, словно он что-то ищет.

— А тебе-то что? — Я бросаю сумку и книги на пассажирское сиденье. — Планируешь появиться и бить каждого парня, который на меня посмотрит?

Он тихо смеется, и я чувствую это всем телом. Глаза падают на его рот, и я начинаю потеть. Черт. Та ночь должна была стать для него наказанием. Я хотела проучить его, а в итоге сама попалась на крючок.

— Если придется, то да.

— Не смей, — огрызаюсь я. — Они оставляют мне хорошие чаевые.

Я захлопываю дверь с пассажирской стороны и иду к водительской. Дверь скрипит, когда я ее открываю, и я почти ожидаю, что она слетит с петель. Стоун наблюдает за мной с ухмылкой, что лишь усиливает мое недовольство.

— И почему, черт возьми, ты подогнал свое расписание под мое? Пытаешься отплатить мне за ту ночь? Потому что так ты не морочишь мне голову — просто жутко бесишь, — вру я сквозь зубы. — Или это и есть твой план? Достать меня настолько, чтобы я просто ушла из дома?

Рука Стоуна ложится на мой бицепс, и я замираю от прикосновения. Почему оно внезапно кажется таким другим? И почему, черт возьми, я не отстраняюсь?

— Я перевелся, потому что пытаюсь уберечь тебя от изнасилования.

Я замираю от неожиданности с открытым ртом. Стоун мягко закрывает его свободной рукой, приподнимая мой подбородок.

— Я пустил слух, и теперь он вылез мне боком. Я пытаюсь все исправить. Я… — он понижает голос почти до шепота. — Я пытаюсь защитить тебя.

Сердце бешено колотится, и я знаю, это потому, что какая-то часть меня серьезно сломлена и отчаянно жаждет защиты. Но так же быстро, как поддаюсь его словам, я вновь возвожу стены и отгораживаюсь от него.

— Что ж, я не хочу ничьей защиты. — Я быстро забираюсь на водительское сиденье. — Особенно твоей.

Захлопываю дверь, завожу убитую машину и рву с места, надеясь приехать домой раньше него. Но, зная Стоуна, он меня обгонит — парень ненавидит проигрывать.

И именно это и происходит.

Его шаги звучат за моей спиной, и я проклинаю свою машину, которая не может ехать быстрее пятидесяти километров в час без тряски всего кузова. Я пытаюсь первой взбежать по ступеням к дому, но Стоун не отстает от меня ни на шаг, смеясь, как чертов монстр, мне в ухо.

— Эти твои палки вместо ног быстрые, — он шепчет так близко, что его дыхание касается моей шеи. — Но я все равно быстрее.

Я оглядываю дом, чтобы понять, есть ли кто-то еще, но других хоккеистов нигде не видно. Даже на кухне.

— Я быстрая, когда нужно. Если бы действительно хотела оторваться от тебя, я бы сделала это. — Я открываю дверь в кладовку и смотрю на Стоуна, стоящего в коридоре с его раздражающей ухмылкой. Он находит это забавным, а я нет. — Я хитрая, Стоун. Ты знаешь это лучше других.

Я наблюдаю, как воспоминание мелькает на его лице, заостряя линии вокруг рта и превращая ухмылку в гримасу.

Рен — 1. Стоун — 0.

Улыбка на лице отражает мой триумф, но когда я поворачиваюсь и вижу свою комнату, то застываю на месте. Какого хрена?

Я быстро разворачиваюсь и бросаю на Стоуна свирепый взгляд.

— Мало того, что ты преследуешь меня, так еще и трогаешь мои вещи?

Стоун закатывает глаза.

— Я не преследую тебя, Палка. Не надо драматизировать.

Сердце бешено колотится от ярости, и внезапно мне снова десять лет — я стою в комнате с обоями с Винни Пухом и смотрю на свои вещи, разбросанные повсюду, потому что один из приемных детей решил, что я украла его зажигалку. Он тогда все разгромил, и я до сих пор не смогла с смириться с этим.

— Хотя бы прибери за собой в следующий раз! Зачем ты рылся в моих вещах? — Я прохожу дальше в комнату и замечаю, что все мои тетради раскрыты, а книги разбросаны. Я оборачиваюсь и рявкаю: — Что ты искал? Не сделал домашнее задание и хотел списать? — Я закатываю глаза. — Прямо как в школе. Постоянно присваивал себе чужие заслуги... и чужих девушек.

— Я не был в твоей чертовой комнате.

Он стоит за моей спиной, и хотя Стоун не образец честности, по его голосу я понимаю, что он не лжет. Я еще раз осматриваю свое скромное жилище, и паника накрывает меня раньше, чем приходит осознание.

— Господи, какой бардак, — говорит он.

— Убирайся, — отрезаю я, ненавидя то, как неуверенно звучит мой голос.

Стоун замечает это. Я точно знаю, что замечает.

— Рен. Я не трогал твои вещи.

Он назвал меня Рен. Он знает, что что-то не так.

— Я сказала, убирайся!

Я толкаю его в грудь, и это, должно быть, удивляет его, потому что он отшатывается назад. Прежде чем он успевает опомниться, я захлопываю дверь и щелкаю замком. Его кулаки стучат по дереву, и я вздрагиваю.

— Рен! Открой чертову дверь.

Я игнорирую его, делаю маленький шаг вперед и подбираю одну из своих тетрадей — еще со школьных времен. Я сохранила ее, потому что знала, что простые уравнения могут пригодиться для лабораторных по органической химии и, возможно, других занятий на третьем-четвертом курсе. Провожу пальцем по выцветшим карандашным пометкам, пытаясь успокоиться, но когда перелистываю на последнюю страницу, глаза наполняются слезами. Она разорвана, и я точно знаю, что было спрятано между этими, казалось бы, обычными формулами.

Не говоря уже о записке, оставленной неаккуратным почерком в качестве ответа, который мне и не нужен был:

Твой отец благодарит тебя за помощь, Тыковка.

Я подавляю рыдание и отодвигаю тетрадь. Стоун перестал стучать, и я почти уверена, что он ушел на тренировку. Но я все равно не открываю дверь. Вместо этого я убираю беспорядок, оставленный друзьями отца, и расставляю все по местам. Я должна быть благодарна, что они взяли только формулы для лучшей партии метамфетамина, которую мы когда-либо производили, а не забрали меня, но теперь они знают, где я живу — а это уже серьезная проблема.

— На колени.

Черт. Черт. Черт. Я смотрю на дверь трейлера, сдерживая рыдания. К моему затылку прижат пистолет, и я заставляю себя проглотить комок в горле. Тело дрожит от страха, а на руках остались опаснейшие следы химикатов. Мои перчатки брошены на краю стола, и я наблюдаю, как таракан убегает под диван, чтобы спрятаться от громких голосов.

— Где он?

Дуло упирается мне в голову, и я всхлипываю.

— Я не знаю.

Я правда не знаю. Мой отец — не рыцарь в сияющих доспехах, но прямо сейчас его появление могло бы меня спасти.

— Тогда где деньги?

Он не говорил мне, где прячет деньги. С чего бы это?

Мой дрожащий голос пробивается сквозь гул в ушах:

— Я не знаю. Я могу… могу сварить новую партию, если это поможет, пока он не вернется?

Пожалуйста, пусть это сработает. Пожалуйста. Пожалуйста.

— Новую партию? Сколько тебе лет? Ты серьезно думаешь, что я поверю, что за варку мета отвечает какая-то девчонка?

У мужчины большой шрам, пересекающий лицо и заканчивающийся чуть выше верхней губы. Все его лицо в шрамах, но именно этот длинный вызывает у меня мороз по коже.

— Свежую партию? Мы хотим кое-что другое.

— Чего вы хотите? — Я переключаю внимание на парня у двери. В этот момент я готова на все, чтобы отвести пистолет от затылка. Страх заставляет делать безумные вещи. Я узнала это на собственном горьком опыте.

— Тебя.

Пистолет ослабляет давление, но тело немеет. Мой желудок скручивает, и теперь вместо слез я глотаю горечь сожаления. Черт.

— Сколько тебе лет?

Кончик ствола скользит к моей шее, и кто-то резко отдергивает мои волосы назад.

— Шестнадцать, — отвечаю я.

— Для нас в самый раз.

Передо мной появляется пара ботинок, и меня толкают на спину. Я оказываюсь на полу в компании тараканов. Я говорю себе, что нужно оставаться сильной и просто переключить внимание на что-то другое, но боец внутри меня не может смириться с этим, поэтому я кричу.

Я кричу так громко, что боль в горле становится сильнее той, что между ног.

— Проклятье, Рен!

Горло горит, когда я пытаюсь вдохнуть. Я отползаю назад и ударяюсь спиной о стену. Чья-то рука ловит мою голову, предотвращая удар, и я слышу свой всхлип громко и отчетливо.

— Смотри на меня.

Я не могу дышать.

Я ничего не могу — только дрожу.

Судорожно вдыхаю снова и снова, пока две руки не обхватывают мои щеки, мягко поглаживая кожу.

— Смотри мне в глаза, детка.

Я моргаю сквозь слезы и цепляюсь за голубизну его глаз, как за спасательный круг. Я сжимаю его запястья так сильно, что, наверное, оставила следы. Но он терпит. Стоун ничего не говорит. Он продолжает смотреть мне в глаза, медленно выдыхая через рот, пытаясь заставить меня сделать то же самое.

— Ты в безопасности, — шепчет он.

Я слишком слаба, чтобы спорить, и я слишком слаба, чтобы притворяться, будто мне никто не нужен. Потому что сейчас — нужен. Вместо того чтобы оттолкнуть Стоуна, я притягиваю его ближе и утыкаюсь лицом в изгиб его шеи, пропитывая футболку своими слезами и потом.

Я чувствую движение, даже не открывая глаз. Я в его объятиях, и он выносит меня из комнаты. В двери зияет дыра, дерево расколото. Я закрыла дверь на замок перед сном, и почти уверена, что Стоун выбил ее кулаком, чтобы добраться до меня.

— Ни хрена себе, — раздается чей-то голос.

Я снова закрываю глаза, как только замечаю, что остальные жильцы стоят в коридоре с выражением беспокойства на сонных лицах.

— Ренни.

Стоун замирает, услышав голос Эвана, но я качаю головой, уткнувшись в его грудь. Я не хочу разговаривать — и никакое количество молока с печеньем меня не переубедит. Вместо этого я прислушиваюсь к биению сердца Стоуна у своего уха и крепче прижимаюсь к нему, пока он несет меня наверх.