Палки и камни

2. СТОУН

Обеденный перерыв в Уэст-Ридж Хай — это всегда хаос. Администрация пытается его контролировать, будто вообще понимает, что такое контроль. В столовой стоит почти успокаивающий гул. Гомон сотен, если не тысяч учеников, втиснутых в огромное пространство.

Мы находимся в самом эпицентре всего этого. Я, Эван и остальные старшеклассники из хоккейной команды. Мы безраздельно правим в школе, и все об этом знают. Остальные ученики смотрят на нас, как на королевских особ — и все лишь потому, что мы хорошо играем в хоккей.

Мы с Эваном познакомились, когда в детстве попали в одну хоккейную команду. Мой отец не знал, чем меня занять, и отчаянно пытался отвлечь от всего, что творилось в нашей жизни. К счастью для него, мы с Эваном быстро сдружились, благодаря взаимным подколкам.

Я усмехаюсь при этой мысли. Не то чтобы отец это заметил.

Сначала Эван был просто напарником по команде, но очень быстро стал кем-то вроде брата. Клянусь, сейчас я провожу в его доме больше времени, чем в своем собственном.

Я смотрю на лучшего друга. Он ерзает на стуле, его взгляд перескакивает с двери на еду. Туда и обратно, как чертово йо-йо. Эван игнорирует разговоры парней вокруг нас, его брови слегка нахмурены. Он не может усидеть на месте.

Из-за беспокойства о сестре.

Он привязался к Рен с того самого момента, как она впервые появилась у него дома — истощенная девочка с сальными темными волосами и широко раскрытыми карими глазами, которые немигающе смотрели на нас. На нас, потому что я тоже был там, как всегда прятался у него дома, чтобы избежать возвращения в свой… По крайней мере, до ее появления. В те недели или месяцы, что она проводила там, я держался в стороне.

Не то чтобы мне не были рады. Я по-прежнему постоянно виделся с Эваном, тусовался с ним днем, оставался на ужин. Но его родители могли выдержать трех подростков лишь до определенного предела, и чаще всего именно я превращал все в полный бардак.

Эван зря беспокоится.

Если этой девчонке приходится выбирать между сном и едой, в девяти случаях из десяти она выбирает первое. Как будто она не спит, когда находится у отца, по причинам, которые я могу только предположить. Вдобавок в последнее время она похудела еще больше. Но в системе есть механизмы контроля такого рода вещей. Если бы что-то происходило… я имею в виду, она может сидеть на какой-то диете, пытаясь подражать популярным девушкам. У нее есть социальный работник, который следит за ней. Если что-то действительно не так — снова — ее заберут оттуда.

Я щелкаю пальцами у него перед носом.

— Прекрати, чувак. С ней все в порядке.

Он проводит рукой по лицу, и его внимание переключается на поднос.

— Ага.

Я бросаю на него взгляд, ясно дающий понять, что не куплюсь на его бред, и он морщится.

Родители Эвана — мягкие люди. Наверное, одни из лучших, кого я когда-либо встречал. Рен была не первым их приемным ребенком, но она стала первой, кто вписался в их семью так естественно, как будто так и должно было быть. Между ними сразу что-то щелкнуло.

И я ненавидел это. Ненавидел, что у моего лучшего друга вдруг появился кто-то, кто отвлекал его от игры с нами. Кто-то, кто таскался за ним на баскетбольную площадку или неуклюже катался на фигурных коньках, пока мы отрабатывали броски на местной хоккейной арене.

Однако, чем больше я узнавал ее, и чем дольше она оставалась с семьей Эвана... тем труднее было продолжать ее ненавидеть. Приходилось прилагать усилия. Помогало то, что я мог переключиться на хоккей. Он отвлекал меня, давал выход моей злости. Но она постоянно цепляет меня своими колкостями, а я в ответ нажимаю на ее кнопки.

Иногда это даже весело.

Гул в столовой усиливается. Словно прилив, надвигающийся на наш столик, шум становится таким сильным, что волосы на затылке встают дыбом.

— Черт, — бормочет Эван, глядя на сообщение, а потом резко встает из-за стола. — Похоже, копы устроили обыск на наркотики — и, судя по всему, что-то нашли.

— Сядь, — приказываю я. — У нас все в порядке.

Он опускается обратно и хмурится. Эван и не подумал бы прикоснуться к этой дряни, да и я тоже. Тренер спустил бы шкуру со всей команды, если бы поймал кого-то из нас на употреблении наркотиков. Даже таких безобидных, как травка.

Это просто не стоит того публичного унижения, которое он устроил бы нам.

В результате с тех пор, как я присоединился к команде в первый год учебы, я вел себя образцово. Как только понял, что у меня есть тренер, способный вывести мои навыки на новый уровень, я отдал хоккею все, что у меня было. Я видел в нем билет из воронки, в которую отец собирался меня затолкать — навязанный путь в корпоративный мир.

Но на кону у меня больше, чем у большинства моих товарищей по команде. НХЛ проявляет ко мне реальный интерес. Скауты постоянно приходят на игры. Ходят слухи, что меня могут выбрать на драфте в июне. Подписав контракт с профессиональной командой, я обеспечу себе будущее.

Это все, что мне нужно.

И все, что меня волнует.

Все остальное — моя домашняя жизнь, семейные отношения, «настоящая работа», как говорит отец, — отходит на второй план. Когда я на льду, больше ничего не имеет значения.

Делать что-то, что поставит это под угрозу, было бы смешно.

— Они идут сюда, — говорит Эван себе под нос. — Мне это не нравится, чувак. Что, если...

— Стоун Фостер.

В комнате воцаряется тишина, за исключением приближающихся шагов.

По спине пробегает холод.

Я оборачиваюсь и вижу двух офицеров, уверенно направляющихся к нам, во главе с заметно нервничающим директором.

— Пойдем со мной, Стоун, — говорит директор. — Сейчас, пожалуйста.

Я сужаю на нее глаза, но все равно поднимаюсь. У меня нет привычки ослушиваться приказов, особенно когда за этим наблюдает вся школа.

Как только я встаю, один из офицеров подлетает ко мне. Он хватает меня за предплечье, сжимая бицепс так, словно я собираюсь сбежать, и практически тащит меня за собой из столовой. Как будто я ничем не лучше никчемного наркоторговца. Преступник.

Они не могли ничего найти. Ни в моем грузовике, ни в шкафчике.

— Офицер… — Директор Хоуи делает паузу. — Нам нужно позвонить его отцу.

Забавно, потому что я уже собирался использовать его как свою единственную защиту. Слова «Вы что, не в курсе, кто мой отец?» почти сорвались с моих губ. Я поднимаю подбородок, хотя кожа с каждой секундой горит все сильнее. В коридоре чертова толпа людей, и все они пялятся на меня.

На сцену, которую устраивают офицеры.

Но хуже всего то, что мой отец узнает об этом.

Они заводят меня в кабинет директора и силой усаживают на стул. Я выдыхаю, пытаясь подавить раздражение и скрыть внезапное беспокойство. Потому что это все выглядит серьезно. Директор кидает на них укоризненный взгляд. Это ничто по сравнению с тем, как посмотрит на меня отец, прежде чем обрушит на копов тонны юридического дерьма.

Полагаю, в работе адвоката есть свои преимущества.

Секретарь просовывает голову в дверь.

— Он уже едет.

Я смотрю на директора, как только дверь снова закрывается, оставляя нас вчетвером в ее кабинете. Хотя обычно я чувствую себя здесь комфортно — у меня никогда не было серьезных проблем, — сейчас по моей спине скатывается капля пота.

— Так в чем дело? — мое внимание переключается на двух офицеров, которые стоят вокруг меня.

Директор садится и складывает руки перед собой на столе.

— Мы провели обыск на территории и нашли незаконное вещество на твоей машине.

На, не внутри.

Я сжимаю губы. Сейчас не время говорить и навлекать на себя еще большие неприятности. Я хочу спросить, что они нашли и где. Я хочу спросить, кому, блядь, пришло в голову подбросить наркотики мне на машину.

Но я этого не делаю, потому что, во всяком случае, отец хорошо меня обучил.

Сидеть, молчать и ждать его.

Я просто никогда не думал, что мне придется воспользоваться его советом.

Пятнадцать мучительных минут спустя дверь открывается, и в кабинет врывается мой отец. Он явно был на работе. Серый костюм идеально сидит на нем, галстук завязан безупречно. Раньше у нас были одинаковые светло-каштановые волосы, но он начал красить их в более темный цвет, чтобы скрыть седину на висках.

Его проницательный взгляд сначала останавливается на мне, а затем окидывает остальную часть комнаты.

— Директор Хоуи. Ваш секретарь была не слишком откровенна по телефону.

— Мы нашли метамфетамин в грузовике Вашего сына, — говорит один из полицейских. — Достаточно, чтобы квалифицировать это как уголовное преступление.

Отец поворачивается к нему.

— Прошу прощения?

Директор прочищает горло.

— Эм, офицеры, вы знакомы с Дэниелом Фостером?

Один из офицеров бледнеет, и это было бы чертовски забавно, если бы мое сердце не остановилось при упоминании метамфетамина.

Это серьезно.

— Простите, сэр, но мы должны отвезти Вашего сына в участок.

Пиздец.

У папы дергается челюсть. Но, похоже, он не может — или не хочет — остановить это, потому что отступает назад и позволяет им поднять меня. Я качаю головой, пытаясь донести до него, что наркотики не мои. Что он должен найти способ вытащить меня. В конце концов, он защищал преступников похуже меня — и, конечно, более известных. И все они выходили сухими из воды, с незапятнанной репутацией.

Никто не обращается ко мне. Один из офицеров пытается заговорить по дороге, в машине, но второй его останавливает.

Мет. На моем грузовике, не внутри.

Том самом, что мачеха купила мне на деньги отца — то ли в качестве взятки, то ли из чувства вины, я так и не понял. Я просто начал его водить.

Кто, черт возьми, мог подбросить наркотики на мой грузовик?

Понимание приходит только спустя шесть часов, когда отец выводит меня из полицейского участка. Все тело ломит от долгого сидения на металлическом стуле, горло пересохло. Кто мог знать, что будет обыск? Кто ушел из школы прямо перед обедом?

На ум приходит только один человек.

Та, кто связана с миром наркоторговцев. Та, кто живет с одним из них.

Рен Дэвис.

— Безрассудный.

Я резко выпрямляюсь.

Отец презрительно усмехается.

— Ты безрассудный. И глупый. Торгуешь наркотиками на территории школы? Ты хочешь спустить свою жизнь в унитаз?

— Нет, сэр.

— Они хотели предъявить обвинение в уголовном преступлении. Единственное, что тебя спасло — это наша фамилия. Моя фамилия. И снисходительность прокурора, который, к счастью, оказался мне должен. — Его голос холоден как лед. Он мельком смотрит на меня, затем снова переводит взгляд на дорогу. — Это плохо отразится на нас обоих, что бы ты ни делал.

Я выдыхаю.

— Я знаю.

— Это уже переходит все границы, Стоун. Если тебе нужны были деньги, ты мог просто обратиться ко мне…

Я стискиваю зубы.

— Они мне не нужны.

— А если это твой извращённый способ восстать против мачехи… — Он морщится. — Придется смириться с ее присутствием.

Я качаю головой и смотрю в окно. Отец думает, что я виновен. Он приложил все усилия, чтобы вытащить меня, но он все равно считает, что наркотики принадлежат мне. Может, потому что он привык защищать виновных, и его совесть давно перестали волновать такие вещи. Или работа лишила его веры в невиновность людей.

Он сворачивает на школьную парковку. Уже стемнело, и осталось лишь несколько машин. Вероятно, ночных уборщиков и мой грузовик. Он стоит в стороне.

Я хватаю рюкзак и вылезаю из папиной машины.

— Езжай сразу домой.

Я ворчу в знак согласия и хлопаю дверью. Как только оказываюсь в своей машине, я набираю номер Рен.

Она отвечает после второго гудка.

— Стоун? Я слышала, что случилось…

— Прекрати нести чушь, Палка, — рычу. Я крепко сжимаю телефон, другой рукой вцепившись в руль так, будто он может удержать меня от поездки к ее отцу и желания придушить ее. — Я знаю, что ты сделала.

Ее дыхание сбивается. На самом деле, это все подтверждение, которое мне нужно.

— Ты для меня мертва, — заявляю я. — Если увидишь меня в коридоре, лучше иди в другую сторону, мать твою. Если я хотя бы услышу твой голос или замечу, что ты смотришь на меня, я скажу отцу, что наркотики были твоими. И тогда мы посмотрим, кто выйдет из этой истории сухим.

— Стоун...

— Сделай мне одолжение, Палка, и отъебись. — Я нажимаю кнопку отбоя и бросаю телефон на пассажирское сиденье.

До окончания школы осталось всего несколько месяцев. Мне нужно только молиться, чтобы об этом не узнали в НХЛ, иначе все мое будущее пойдет под откос. А если это случится, мне некого будет винить, кроме Рен Дэвис.