Переписать судьбу

Глава 8

Кэтрин в свои восемнадцать казалась мне несмышлёным ребёнком. Её суждения о жизни, на мой взгляд, были глупы и наивны. Учитывая, что Элис самой только шестнадцать, Кэтрин всерьёз считала себя старшей сестрой, и после того, как узнала «под жутким секретом» о моей потере памяти, «взяла надо мной шефство».

Вот кого следовало расспрашивать с самого начала. Я-то по привычке расположена была к более взрослым. Мне же поведали подноготную каждого члена семьи и ближайших соседей.

Итак… мать: Кэтрин с Элис её обожали. Фанни разрешала младшим дочерям почти всё. Думаю, поэтому они и выросли малообразованными и совершенно несносными... дурами. Их не заставляли учиться, не наказывали (ну не считать же за таковое запрет сладостей или отказ от покупки новой шляпки). Любимыми занятиями девчонок были: ходить в гости с мамочкой (к близким знакомым можно даже и без оной), отслеживать любые новинки в магазине Фламстеда, а также посещать Редборн (говоря обычно, что выходят на прогулку), глазея за проезжающими. Они знали расписание дилижансов, так что с любопытством наблюдали их разгрузку и загрузку. О, сколько это давало пищи для обсуждения вечерами, в своей комнате.

Слушая описание их похождений, я улыбалась, вспоминая сцену на вокзале из фильма[1] с трогательным Костолевским в роли учителя космографии. Когда гимназистки, презрев запреты, прибегали на перрон, дабы увидеть проезжающий поезд. Правда, находиться там в тот момент не чурались и лучшие люди города.

Разные века и страны… но порывы совершенно одинаковые.

В Редборне их часто ловили старшие сёстры, выговаривая за столь неподобающее для их положения, поведение. Но младшие пропускали глупые, на их взгляд, нотации мимо ушей. Ведь считали старших страшными занудами.

Джанет и Лиззи (вот как звали вторую по старшинству сестру) были достаточно хорошо образованы, владели, к примеру, французским языком. Их воспитанием в своё время занималась гувернантка и смогла привить требуемые для леди правила поведения. Обе хорошо музицировали, а Джанет даже немного рисовала. Но младшим они казались слишком чопорными, не разделявшими их интересы. За что старших многократно осмеивали, правда, за закрытыми дверями собственной спальни.

Средняя, Мария, не примыкала ни к одной из группировок. Оказавшись в одиночестве в такой большой семье, она замкнулась в себе. Не имея желающих для живого общения, девушка много читала, страстно погружаясь в изучение всего нового, и старательно пыталась навязать полученные знания другим сёстрам. Ожесточённо мучила пианино, пытаясь добиться более совершенного исполнения (именно после этого младшие и не захотели учиться музыке).

Как по мне, Мария страстно пыталась получить внимание и любовь своей семьи, но, не найдя, замкнулась в себе. Она почти ни с кем не говорила, проводя время за чтением.

Отца девочки любили… и сторонились. Он единственный в лицо называл их дурами, чем страшно выводил из себя жену.

Эдмунд Стонтон пока вообще представлялся мне странной фигурой. Обычно говоривший всем своим домочадцам всё, что о них думает, прямо в глаза, он почему-то не озаботился воспитанием младших детей и никак не пытался хоть немного наставлять жену или как-то уменьшить её тлетворное на них влияние. Зато с удовольствием их постоянно высмеивал.

Но по словам Кэтрин, отец был невероятно умным и начитанным джентльменом. Описывая нашу семейную библиотеку, где тот предпочитал проводить всё своё свободное время, сестра делала страшные глаза. По её мнению, тратить такие деньжищи на книги было невероятно расточительно, учитывая, что на модные новинки нам не всегда выделяли деньги.

Впрочем, Кэтрин оказалась доброй и заботливой сестрой. Она с удовольствием читала мне отцовские газеты, предварительно умыкнув те из библиотеки. Помогала передвигаться, когда уже не нужно было, чтобы это делали двое, а было достаточно опереться на её плечо. Рассказывала услышанные в доме новости и с удовольствием вернулась в спальню, когда мне уже не грозили страшные мигрени от того, что кто-то возится рядом на кровати.

Момент перед сном был её любимым. Ведь я начинала рассказывать «сказки». Обычно это был какой-нибудь фильм, переделанный под нужные реалии.

Так прошёл весь апрель. В начале мая доктор Джонс – приятного вида толстячок с почти лысым черепом – разрешил мне вставать. Правда, в день знакомства я чуть с ним не поругалась, потребовав помыть руки перед тем, как он снимет мою повязку и будет трогать повреждённую голову. Только обещание полноценной истерики заставило доктора под моим присмотром вымыть руки с мылом над принесённым Сарой тазиком. Зато мужчина впоследствии был вознаграждён моей широкой улыбкой и стойкостью при довольно болезненной пальпации.

Находившаяся тут же Фанни Стонтон поспешила умаслить доктора, пригласив того на обед. Она, впрочем, считала, что оказывает ему этим большую честь.

Доктор также снял запрет на купание, так что Сара подготовила для меня горячую ванну (конечно, предварительно постелив в неё плотное полотно, ведь та была чугунной), и я с удовольствием осторожно вымыла голову.

Начала расчёсывать шевелюру ещё в воде, иначе потом бы пришлось выдирать волосы. Местами прямо со скальпом. И хоть кастильское мыло было не чета чёрному, которым пользовались прачки (достаточно было посмотреть на их руки), но всё равно сильно сушило кожу. По моей просьбе через день Сара аккуратно промыла мне волосы настоем из крапивы. Правда, это стоило мне множества нервных клеток. Девушка никак не хотела связываться с «лепестком дьявола». Так что пришлось подключать Кэтрин и искать кого-то из детей в деревне работников, кто сможет за мелкую монетку собрать жгущую руки траву. А потом уже упрашивать Хилл, высокую и сухопарую экономку, чтобы она поручила помощнице кухарки сварить требуемое снадобье.

Как бы то ни было, после того как горничная узрела, какими стали мои волосы, согласилась сама делать полезный настой. Вполне возможно, при этом считая меня ведьмой. Надеюсь, слухи не поползли по деревне. Необходимо срочно, при первой возможности, пойти в церковь.

В середине мая я уже потихоньку передвигалась по дому. Мне помогали стены и небольшая трость, извлечённая отцом откуда-то из собственных закромов. Только вниз и вверх по лестнице меня сопровождали Сара или Кэтрин. В остальное время я была уже вполне самостоятельна.

Естественно, в первую очередь я направилась в библиотеку. Небольшая комната, больше похожая на кабинет, честно говоря, не произвела на меня впечатления. Наверное, у какого-нибудь профессора из двадцать первого века книг могло быть и поболее.

Застав меня в своей святая святых, отец был весьма удивлён.

– Ты же знаешь, что здесь нет интересных вам любовных романов, Элис, – произнёс он, покрутив головой. – Все книги из общественной библиотеки в гостиной, как всегда.

– Я ищу что-нибудь поумнее, – заявила с улыбкой, наслаждаясь его замешательством.

– А-а-а… – промямлил он, но затем, собравшись, продолжил: – Впрочем, бери что тебе понравится, – и, улыбнувшись, развёл руками, приглашая к выбору.

Я хмыкнула и аккуратно, наваливаясь на трость, прошлась мимо шкафов с фолиантами, пробегая по ним пальцами. Некоторые я вынимала, просматривая. С удивлением обнаружила книги на французском и латыни. Заметив довольно потёртый корешок, решила узнать, что это так часто читает родитель. Вынула и ошалело уставилась на титульный лист. Это была кириллица. Я сначала нервно проморгалась, затем протёрла глаза, привалившись к шкафу.

– Откуда это тут? – спросила, поворачивая книгу так, чтобы отцу было видно.

– О-о-о, это трёхъязычный словарь. Довольно редкая книга. Когда учился в Оксфорде, выиграл в карты у одного студента. Его отец, кажется, был дипломатом. Хорошее было время, – и мужчина мечтательно улыбнулся.

– Но… это русский и греческий… – уточнила удивлённо.

– Да… и латынь, – ответил он с улыбкой. – Подожди… а откуда ты знаешь, что это русский и греческий? – поинтересовался мужчина.

В ответ я лишь легкомысленно пожала плечами.

– Могу её взять? – спросила, похлопав глазами.

– Только не выноси из дома. Ей почти сто лет. Не хотелось бы случайно потерять.

Ух ты, мистер Стонтон подозревает, что младшенькая может продать раритет? М-да уж.

[1] «Безымянная звезда» (1978 г.) — советский двухсерийный художественный фильм.

«Лексикон треязычный» — первое издание трехъязычного словаря славянского, греческого и латинского языков, выпущенное в Москве на Печатном дворе в 1704 г.