Твой номер один

Глава 32

Анна

Я засыпаю самой счастливой, а просыпаюсь в шесть утра от внезапного визита допинг-офицера к Алексу. И я прекрасно понимаю, что если допинг-офицер застал спортсмена на месте, то отказаться от предложения пройти в уборную, спустить штаны, закатать одежду выше пупка и пописать в баночку в его присутствии просто невозможно – любая попытка противодействия будет считаться нарушением. А в ситуации Алекса, который уже пропускал подобные проверки, может привести к скандалу и дисквалификации, но…

– Черт, Алекс, ну пописай ты уже в эту баночку! – шепчу я себе под нос, пока меня колотит нервная дрожь. Судорожно тру лицо, а стрелки часов неумолимо движутся вперед, оставляя все меньше времени до обратного рейса в Париж.

Я не могу выйти из чертовой спальни на втором этаже, чтобы это не привело к… последствиям. Возможно, меня увидят, и к вечеру информация о том, где я провела ночь, будет во всех СМИ. Готова ли я к этому? Не уверена. А если и того хуже, я спровоцирую скандал Алекса с допинг-службой? Он и так разговаривал с инспектором на повышенных тонах. Черт. Я падаю спиной на смятые простыни и хнычу, как маленькая, вслушиваясь в звуки за дверью в надежде, что Алекс вот-вот придет.

Писать по чьей-то команде в присутствии незнакомого человека – неотъемлемая часть жизни спортсменов. Я помню громкие статьи о том, как знаменитой американской горнолыжнице пришлось отлучаться с официального мероприятия по вручению наград в мире моды, чтобы сдать пробу. А на ней был комбинезон с корсетом.

Да можно далеко не ходить: взять хотя бы мою прошлую проверку в декабре. Помню, как мне было стыдно и неудобно. И что со страху я сумела сдать пробу только через полтора часа. А когда разливала ее в две разные бутылочки, из-за нервной тряски еще и пролила немного на инспектора… Клянусь, когда я увидела ее взгляд, которым она метнула в меня, подумала, что у меня в анализе найдут все запрещенные вещества мира.

Но это ожидание… оно невыносимо.

Я резко сажусь и тянусь к прикроватной тумбочке за телефоном. Черт, я почти готова пойти вниз и помочь Де Вилю с туалетом! Еще минут десять я неистово схожу с ума, представляя, что меня ждет, когда отец узнает о моем вранье. Когда я снова подведу спонсоров и опоздаю на мероприятие, пока… Пока что-то в голове не щелкает, и я не переключаюсь на режим самосохранения.

Стоп.

Никто ведь не умрет, если бренд французского мороженого, на презентации которого я должна быть сегодня в семь часов вечера, больше никогда не пригласит меня к себе? И моему папе пора уяснить, что я выросла и у меня теперь есть собственная личная жизнь. А ему вообще для начала следует разобраться в своей, если он до сих пор прячется по углам с Патрисией, хотя этого не требуют обстоятельства.

Я прикрываю глаза и вспоминаю жадные поцелуи Алекса, которыми он покрывал мой живот ночью. Как он старался сдерживать себя, но то и дело срывался, грозясь попросту съесть меня и не подавиться. Его кудрявую голову между моих ног и грязные, очень грязные заявления о том, какая я на вкус. Улыбка растягивает губы, и я даже не сдерживаю смешок, забывая, о чем беспокоилась буквально мгновение назад…

– Выезжаем через две чертовы минуты! – раздраженный голос Алекса врывается в мою голову вместе с громким стуком двери о стену. А после меня засасывает в водоворот какой-то бесконечной спешки, когда нет ни одной лишней секунды на посторонние мысли.

– Что значит перепродажа билетов? – включаюсь я только у стойки авиакомпании, которая должна с минуты на минуту закрыть регистрацию на рейс Монако-Париж. Я хмурю брови и отказываюсь верить в закон Мерфи. Он для неудачников и фаталистов. Я не из них.

– Это значит, что они продали больше билетов, чем количество мест в самолете, в надежде на то, что кто-то не явится или опоздает на рейс. Как мы, – Алекс громко ругается по-французски. – Сделайте что-нибудь! Найдите нам билеты на следующий рейс!

Я привыкла сама управлять своей судьбой. Но, слушая, как безудержно злится Алекс, понимаю, что приделать «Боингу» два лишних места или прорваться на самолет через закрытый гейт, я, к сожалению, не смогу. Нет, в теории, конечно, можно попробовать, но, думаю, эта новость в интернете завирусится сильнее, чем возможный слух о нашей с Де Вилем связи. Люди любят грязь. И падения кумиров. Так же сильно, как их взлеты.

– Я могу зарегистрировать вас на рейс в восемнадцать ноль-ноль…

– Вы шутите? Это поздно, черт вас дери! – Алекс на грани, а я слушаю, как колотится за ребрами мое сердце, и понимаю, что не могу вымолвить ни слова.

– Никаких шуток. Высокий сезон, многие прилетают на мероприятия «Формулы-1» в рамках Гран-при Монако и…

По итогу мы находим два жалких билета на один из лоукостеров, который должен вылететь через два с половиной часа. Но его, конечно же, задерживают еще на несколько. Если что-нибудь может пойти не так, оно пойдет не так, да?

Все это время для меня проходит как в тумане. Я даже забываю о маскировке, не думаю о том, что нас могут увидеть. Просто пытаюсь не сорваться, потому что, кажется, я уже очень близка… Особенно после звонка папы, которому мне приходится сообщить правду. Не всю, но большую ее часть. Хотя бы о моем местоположении. А после выслушать десять минут бесконечных криков о моей безответственности, которая ни к чему хорошему не приведет.

И еще больше нервов. Время, которое неумолимо утекает, приближая меня к провалу. Злость, что рвется наружу. И много обиды. Я тону в обиде, потому что Алекс обещал, что не возникнет проблем!

Ирония состоит в том, что на презентацию мороженого я все же попадаю и даже почти не опаздываю. Но мы с Алексом так сильно ссоримся по дороге из парижского аэропорта, когда напряжение достигает предела, что теперь десерт в руках кажется мне на вкус не сладким, а соленым. Видимо, от тех слез, которые я украдкой смахиваю, пытаясь вымученно улыбаться на камеру.

– Хотим представить вам новый вкус утонченного французского десерта – по-настоящему соленую карамель! – вещают со сцены.

Ну ладно, это была не фигура речи – мне не показалось, что эта дрянь соленая. Я оставляю креманку на фуршетном столе и аккуратно сливаюсь с галдящей толпой, чтобы незаметно залезть в клатч и проверить телефон. И, конечно же, не обнаружить от Алекса ни сообщений, ни звонков. Чего и следовало ожидать, но почему же мне все равно так горько?

Я наговорила ему всякого. Что у нас сильно разный бэкграунд и семьи: Алекса принимают таким, какой он есть, и никто не ждет от него большего, чем он сам. Я видела, какими любящими глазами смотрела на него мама, которой было совершенно плевать, вернется ее сын в спорт или нет и станет ли он первой ракеткой мира. У меня все обстояло иначе. Отец всю жизнь готовил меня к этому момент в моей жизни. Я знаю, что он вложил не меньше сил, чем я сама, в то, что мы имеем сейчас. И он имеет право требовать от меня той же отдачи, а мама… я бы, наверное, отдала все, чтобы никогда не услышать от нее что-то в стиле «я же говорила, что махать ракеткой не лучшее занятие в жизни».

Алекс в ответ заявил, что папа использует меня, чтобы воплотить в реальность собственные нереализованные амбиций. И что мы с ним не так близки, как мне кажется, если скрываем друг от друга личную жизнь. И да, я была с этим почти согласна, но… так чертовски зла, что он снова подвел меня, хотя обещал! Помимо прочего я заявила ему, что не вижу выхода из сложившейся ситуации и не знаю, как нам дальше быть. Когда он спросил, что это значит, я просто не ответила ему.

По итогу мы имеем, что имеем: я на грани срыва, не разговариваю с папой и сваливаю с презентации мороженого, наплевав на обязательства и собственную репутацию. Я так и не созваниваюсь с Алексом, который, наступив на гордость, желает мне хорошо выспаться перед завтрашним медиа днем, на который запланировано множество съемок и интервью в преддверии турнира. Но вместо того, чтобы прочитать его сообщение или уснуть и видеть десятый сон, уже далеко за полночь я чередую статьи в интернете: о любовных похождениях Де Виля и огромных возложенных на меня ожиданиях общественности и букмекеров.

Кажется, это будет чертовски сложный турнир.

***

Накануне своего первого матча с доставкой в номер я получаю большую коробку от Lacoste. Вещи из моей коллекции, конечно, еще не готовы, но бренд прислал мне кастомизированный бомбер с вышитыми инициалами для выхода на корт, несколько новых тренировочных платьев и даже резинки для волос, по цвету подходящие под мою экипировку на «Роллан-Гаррос». А еще цветы. Огромный букет пионов с карточкой из дорогого картона с тисненым логотипом и надписью от руки: «Желаем успехов в Париже. С любовью, команда Lacoste».

Внимание и забота…

В прошлом году я играла в стандартной форме, которую выдал мне со склада предыдущий спонсор. Ни о каком персональном обращении, подарках и уж тем более подписанных от руки карточках речи не шло. Тогда почему я не прыгаю по номеру от счастья? Разве не к этому я всегда стремилась? И отчего же так паршиво на душе?

Согласно жеребьевке моим первым оппонентом становится двести пятьдесят первая ракетка Амели Годэ из Франции. Раньше я с ней никогда не играла и даже не видела ни одного матча с ее участием. Но Патрисия говорит, что у Амели хорошо поставленная крученая подача, и во время розыгрышей она часто идет к сетке. И осторожно напоминает, что играть против француженки во Франции может быть сложнее, чем против самой титулованной соперницы из первой десятки WTA.

Мой матч поставлен вторым запуском на центральном корте, что вполне объяснимо. Честь оказана не столько мне, сколько Амели Годэ – я, может быть, считаюсь фаворитом матча и «золотой» девочкой года, но за француженку гарантированно придут болеть местные, а в последние годы Париж часто упрекали из-за огромного количества пустых мест на трибунах во время женских матчей.

Сегодня на матче пустых мест не будет, хотя это всего лишь первый круг. Но люди придут посмотреть на нас: на француженку, которая смела всех в квалификации, и на «самую многообещающую теннисистку десятилетия» – именно так написали обо мне в большой статье в специальном спортивном выпуске газеты Le Monde, который отец с гордостью показал мне утром за завтраком и который напрочь отбил мне аппетит.

На стадионе мы с Патрисией проводим ударную разминку. Она обсуждает со мной план на игру. Еще раз заостряет внимание на сильных сторонах француженки, напоминает, что я могу ей противопоставить. Велит собраться. По обеспокоенному выражению ее лица понимаю, что она переживает, потому что чувствует – со мной происходит что-то, что она не в силах контролировать. И, боюсь, что я не в силах тоже.

На корт я выхожу готовая физически, но совершенно разобранная морально. Это становится ясно после первого же гейма на моей подаче, который я отдаю Годэ, взяв лишь один розыгрыш. Я раздражаюсь. Зачем-то меняю ракетку. Больше, чем следует смотрю на трибуны, будто бы ищу там знакомое лицо, но… нет. Конечно же, нет. Алексу нечего здесь делать. Я его не звала. Да он бы и не пришел – слишком важна для него вся эта секретность наших отношений. Ради меня? Сейчас я думаю, что ему просто так удобнее. И злюсь. Злость не мой конек, но она может стать эмоцией, которой мне так не хватает сегодня на корте.

Включиться в игру у меня получается лишь в середине сета. Правда, к тому моменту француженка уже делает два брейка, а отыграть у меня, к радости местной публики, получается лишь один.

После проигранного сета я вызываю на корт врача. Меня немного беспокоит плечо, но, если честно, просто хочется сбить ритм матча. Воспользоваться короткой передышкой, чтобы восстановить равновесие. При должной игре с моей стороны у меня впереди еще два сета. И я их не отдам.

Второй сет начинается с того, что я беру свою подачу и впервые веду по счету в игре. Чувствую, как напряжение немного отпускает. Не устану повторять, что в теннисе имеют значение мелочи – одно проигранное очко в каком-то отдельном моменте может стоить целого матча. Поэтому начинать сет с этого маленького, но все же успеха, кажется идеальным развитием событий после недоразумения, которым стал для меня первый сет.

На подаче Годэ мне удается навязать борьбу. Но на брейк-пойнте я совершаю несвойственную мне ошибку – отправляю мяч в аут из совершенно выигрышной для меня позиции. В итоге соперница сравнивает счет, а потом двумя хорошими подачами завершает гейм в свою пользу.

Французы овациями встречают каждый удар своей соотечественницы и каждое проигранное мною очко. В какой-то момент они начинают громко орать во время моей подачи. И хотя арбитр на вышке делает им замечание, я психую и срываюсь на Патрисию, которая пытается жестами успокоить меня из бокса.

Я знала, что играть с Годэ будет непросто психологически. Французские болельщики не зря считаются самыми некорректными в мире. Раньше я только слышала об этом в интервью других теннисистов, но сегодня впервые испытала разрушительное воздействие их криков, свиста и аплодисментов за каждую мою ошибку.

При счете три-три во втором сете Амели делает брейк, а я ничего не могу ей противопоставить. Впрочем, не ей одной, потому что на корте нас сегодня не двое. Не умаляя достоинств француженки, которая выдала просто матч жизни, безумная толпа на трибунах выиграла этот матч для нее. А я им проиграла.

Я покидаю корт в слезах всего лишь через час с небольшим. Запрещала себе демонстрировать эту слабость, зная, что на меня направлены сотни камер, но сдержаться оказывается выше моих сил. Словно навалилось все разом: и этот обидный проигрыш, и неоправданные ожидания, и удрученные взгляды Пат и отца, и чертово молчание Алекса…

Я знаю, что сама просила его оставить меня в покое. Но в глубине души я бы предпочла, чтобы он меня не послушал. Потому что больше всего сейчас хотела бы плакать не в одиночестве в раздевалке, а прижавшись к его груди. И чтобы своим голосом на дикой смеси русского, английского и французского он шептал мне разные глупости и слова поддержки…

Я отказываюсь идти на послематчевую пресс-конференцию. Отец негодует, напоминая мне про спортивное поведение и мои обязательства перед организаторами. Я впервые в жизни встаю в позу. По итогу ему не удается сломить меня, и вместо пресс-конференции я сразу еду в отель.

В пути мне звонит Алекс. А я, сняв трубку, говорю ему совсем не то, что думаю и чего желаю. Злость на себя и весь этот мир выливается в еще одну словесную порку, которую он не заслужил:

– Я же сказала тебе держаться от меня подальше! Мне нужно время! И пространство! – цежу в трубку сквозь зубы. – Ты мне противопоказан! Я-я… я не могу рядом с тобой даже нормально дышать! Я проигрываю из-за тебя! – Он молчит, слушая мои нападки, и я, раздражаясь до предела его спокойствием, делаю контрольный выстрел. – Если уж выбирать между теннисом и хорошим сексом, я выберу первое!

– Ты уверена? – звучит напряженный вопрос. – Не пожалеешь, когда остынешь?

Я совсем в этом не уверена. И уже жалею о том, что все это наговорила. Но гордость и обида не позволяет мне взять свои слова назад.

Я молчу, и он молчит. И никто из нас не вешает трубку. А потом, спустя долгие минуты, которые кажутся мне вечностью, где-то рядом с Алексом раздается женский голос. Он вздыхает.

– Мне жаль, Аня.

Алекс сбрасывает. Я перестаю сдерживать слезы и через несколько секунд уже рыдаю, наплевав на то, что меня слышит мой личный водитель, предоставленный турниром для «яркой теннисной звезды», которая так и не оправдала возложенных на нее надежд.