Учебные хлопоты сударыни-попаданки

Глава 50

— Анна… Сергеевна… — тихо-тихо, едва слышно выдохнула малышка первые слова, как только смогла говорить.

Не знаю, как мне удалось сдержать слёзы. Это было практически невозможно. Я готова была разрыдаться в голос. И в слезах моих сгустилась не только горькая обида, но и какое-то облегчение, даже отчасти радость… Слышать своё имя из этих невинных детских уст означало так многое: что моя маленькая девочка жива, что она в сознании, что узнаёт меня и нуждается во мне, а всё плохое уже позади…

— Я здесь, милая, — шептала я, обнимая её. — Всё хорошо, я рядом…

— Пустите меня! — раздался визг Ольги Михайловны. — Пустите меня к дочери!..

Она рвалась к нам, на сцену, где всё ещё лежала Мари, но Алексей Дмитриевич удерживал графиню. В какой-то момент она всё же прорвалась и очутилась рядом.

— Её надо немедля связать! — заявила первым делом Скавронская. — Я слышала от французских докторов, что надо связать! Это для её же блага!..

«Тебя бы связать…» — чуть не выпалила я, но заставила себя молчать. А на «гуманное» предложение графини, к счастью, никто не отреагировал.

— Мари? — наконец позвала Ольга Михайловна.

Мне страшно и противно было смотреть на неё — графиня едва держалась на ногах, а весь её вид свидетельствовал о том, что ей давно не место на светском мероприятии.

— Мари! — позвала она уже настойчивее.

Мари вздрогнула, но затем ещё глубже зарылась в мои объятья лицом, так и не взглянув на мать. Девочка плакала и не хотела, чтобы кто-то видел её слёзы.

— Мари?.. — растерялась графиня.

— Идём, Ольга, — строго сказал Алексей Дмитриевич, и это уже был приказ, а не просьба.

— Но моя дочь…

— Идём.

К нам подбежала Марфа Васильевна, и я не увидела, куда отправились супруги Скавронские, да и за гостями уже не наблюдала. Всё моё внимание было обращено к несчастному ангелу, которому досталось так много боли в такой нарядный и волшебный вечер. Он должен был принести ей чудо оваций, признания и любви, а принёс лишь жестокий удар. Никому такого не пожелаешь.

Вместе с ключницей мы отнесли Мари в её спальню. Раздели, умыли, расчесали волосы. Мари ещё долго не могла успокоиться, поминутно принималась плакать. Я снова и снова успокаивала её. И когда мы остались одни, я села рядом с ней на постели и стала рассказывать сказки, чтобы немного отвлечь. Мари слушала рассеяно. Вскоре она прервала меня вопросом:

— Я плохо сыграла, да?

— Нет, милая, что ты, — стала я горячо заверять. — Ты сыграла великолепно.

— Маме не понравилось…

Что на это было ответить? Как объяснить ребёнку, что её матери давно не нравится ничего, кроме пузырящейся жидкости в бокале, которая, похоже, теперь булькала у Ольги Михайловны вместо мозгов.

Никогда не могла я этого понять. И в отношении мужчин, и особенно — в отношении женщин. А сейчас не понимала вдвойне. Неужели какая-то гадость может настолько затмить человеческий разум, что даже родная мать забудет собственное дитя? Немыслимо…

— Твоя мама, — начала я осторожно, — просто была не в настроении. Она… расстроилась, что её выступление не удалось. Потому всё ей стало видеться в дурном свете…

Это всё, что я сумела придумать, что дополнительно не ранить бедную девочку. Я не хотела ещё больше очернять образ её родительницы, Мари и сама всё прекрасно видела, слышала, чувствовала. Пусть не умом, но сердцем, ощущала, какие тучи висят над головой Ольги Михайловны. Но и оправдывать нерадивую мать я не собралась. Вот только прямо сказать даже взрослому подчас непросто.

— Мама меня не любит… — проронила Мари.

— Что?.. — перепугалась я. — Любит, конечно, любит… — ну, вот, я уже оправдывала эту гадкую женщину, но делала я это лишь ради Мари — чтобы ей не было настолько больно. Однако ей всё равно было больно нестерпимо.

— Не любит… Не любит… — повторяла малышка, плача.

Я снова попыталась её скорее успокоить. Но этот приступ слёз продлился ещё дольше, потому что исходил из самой глубины её души, из самой кровоточащей раны на сердце.

Алексей Дмитриевич появился, когда Мари уже сморил сон. После рыданий она уснула мгновенно, вымотанная и обессиленная. Граф осторожно постучался, затем приоткрыл дверь. Я жестом показала ему, что лучше не входить. Он кивнул и исчез. А я аккуратно понялась с постели, поправила одеяло, чтобы девочке было теплее и уютнее, после чего гуськом пробралась к выходу.

Как и думала, Алексей Дмитриевич не ушёл, а дожидался меня.

— Как она? — спросил он.

— Уже лучше, — ответила я сдержанно и добавила: — Полагаю, аукцион так и не состоялся?

Граф тяжело вздохнул:

— Боюсь, всё вышло из-под контроля ещё задолго до начала концерта. И в том моя вина, Анна Сергеевна.

— Прошу вас, не говорите глупостей, — осекла я его. — Мы оба знаем, на ком лежит ответственность за весь этот ужас. И ни вы, ни я, ни Мари не должны виниться за случившееся.

Я больше не могла расшаркиваться в реверансах и сказала ровно то, что думала. За такую реплику другой граф на месте Скавронского наверняка бы оскорбился. Но Алексей Дмитриевич относился к особенным людям. Он взглянул на меня скорее с благодарностью.

— Я не знаю, как всё исправить, Анна, — прошептал граф. Он мягко притронулся к моей ладони своими пальцами. Я бы и хотела убрать руку, но не смогла. — Я должен тысячу раз молить вас о прощении. И вас, и Мари. Вы обе не заслужили подобного. Я лишь могу пообещать, что найду выход.

Я промолчала. Скавронский немного сжал пальцы, и одновременно в моей душе всколыхнулась боль, гнев, разочарование и… нежность. Всё разом и едино, словно неотделимое друг от друга сейчас.

— Алексей Дмитриевич, — всё-таки нашла я в себе силы заговорить, — прошу вас только об одном…

— Что угодно, Анна Сергеевна, — пообещал граф.

— Защитите Мари, — я посмотрела ему в глаза. — Любой ценой.

— Клянусь вам, — ответил Скавронский.

Мне так захотелось обнять его, прижаться к его груди, почувствовать его тело, уверенность, силу. Но сейчас мы были не в том положении, не в тех обстоятельствах. Как бы ни противилась душа, пришлось всё же разнять наши руки и пожелать друг другу спокойной ночи.