Цветы барбариса

Эпизод 15. Я не хочу делить тебя с ней!

Рома

Голова гудела, как генератор на издыхании.

Виски — будто в них гвозди вбивали. Кровь тяжелая, мутная, как солярка в мороз.

Я не проснулся этим утром, я будто вылез из комы. Не из постели выползал, а с обочины. В горле сухо. Во рту ржавчина. Ночью, наверное, пил из-под крана.

Я смотрел в зеркало и не узнавал себя.

Помятый, как крыша кабриолета. Красные глаза. Руки дрожали.

Как будто не трахался, а шел в лобовую на фуру.

На работе будто в аду. От запаха масла мутило. Фары резали глаза. Гул компрессора как сирена в голове.

Я вспоминал ее. Каждой частью тела вспоминал. Ни хрена не весело. Я видел ее перед собой как живую с дергающейся от моих толчков грудью. Я ее слышал в своей голове. Она такая громкая. Такая охрененно громкая. Я чувствовал ее в штанах. И это пиздец как мешало работать.

Все валилось из рук. Пытался заменить колодки на С-классе — уронил болт, потом ключ, потом чуть не располосовал ладонь об суппорт.

Мозги были не на месте.

Глаза не видели.

Руки не слушались.

Все было как в тумане.

— Ты чего, Ромыч? — Саня подошел, с прищуром. — С похмела, что ли?

Я только хмыкнул.

Нечего было отвечать.

Он все понял.

— Иди-ка ты домой, — сказал он. — Пока кого не прибил. Или себя не покалечил.

Я не спорил.

Пошел. Как ошпаренный.

Снял перчатки, бросил на верстак, ключ улетел мимо ящика. Да и хер с ним.

Обычно я так не делаю. Люблю, когда у всего свое место.

Но сейчас все не там. Особенно мотор внутри.

Выходя чуть не выломал дверь.

Во дворе закурил. Давно не дымил, а тут аж челюсть свело.

Хорошо, у Толика всегда стрельнуть можно.

С первой же затошнило.

Даже дым стал пахнуть ей.

Влажной. Голой. Моей.

Чутка шампунем, чутка адом.

Стоял, затягивался, а в голове — как она застонала на вдохе, когда я вошел. Как выгнулась мне навстречу. Как просила не останавливаться. Словно ток пустила по проводам. До костей.

А я теперь словно мотор, у которого отсырела проводка. Работает, но может бахнуть в любой момент.

Провернул ключ в замке. Хлопнул ладонью по двери — она скрипнула и сдалась.

Как я.

Как все во мне сегодня.

Вошел — и мир сразу заглох.

Тишина, как в мертвом двигателе: вроде все на месте, а не заводится.

И сердце будто без искры.

Она стояла у выхода.

На ней моя куртка. Джинсы тоже мои.

А в глазах вся ебаная катастрофа, которая сегодня случится.

Я не двигался. Как заглушенный мотор: теплый еще, но уже не работает. Только непроизвольно наклонил голову, рассматривая ее наряд. Футбольные бутсы? На дворе декабрь, девочка.

Можно было не спрашивать, куда она собралась. Все было понятно по ее лицу. Щеки стали красные, волосы выбились из-под капюшона, когда она испуганно дернула от двери, словно пойманная с поличным.

Вот как, значит.

Ощущение — как будто под капотом что-то хлопнуло, и пошел дым. Тот самый момент, когда машина еще едет, но ты уже знаешь: дальше — пиздец.

Я щелкнул по капюшону — тот упал ей за спину. Хотел видеть ее лицо. Молчала. Готовилась защищаться. Только губы жала, будто больно.

А мне? А мне будто коленвал в грудаке провернуло. Я сжимал связку ключей в кулаке до боли.

Я не злился на нее. Я по ней тосковал. Глядя в глаза тосковал.

Я швырнул ключи на тумбочку и стянул ботинки, следом куртку. Пытался понять, как быть с ней. Она стояла в нескольких шагах и наблюдала, что я стану делать.

Я и сам не знал. Остановлю ее сегодня — сбежит завтра. Она все равно уйдет.

Я выдохнул и выпрямился. Мы стояли в полутемном коридоре и смотрели друг на друга.

— Ты так замерзнешь, — прохрипел. Голос как наждачка.

Вот и все, что я смог сказать. Я не понимал, что в ней. Только видел, как в огромных глазах появляются слезы.

— Куртку хоть возьми, — сказал сухо, как перегретый антифриз. Сдернул свой пуховик с крючка, сорвал петлю, швырнул на тумбочку. Она не шевельнулась, только уронила капли по щекам. Я упер руки в бока и выдохнул. Не хотел нападать, но меня разрывало на части. — Ну че ты стоишь?

Она смахнула кулаком слезы. Как обиженный ребенок упирала в меня свои огромные глазищи. Я кивал. Механически. Как стрелка на приборке, которая вот-вот залипнет.

— Я ж тебя не держу. Я тебя не звал, ты сама пришла, — сжал челюсть. Она все еще молчала. Ухмыльнулся. Криво. Как треснувший блок цилиндров: держится, но в любой момент треснет до конца. — Лучше сдохнуть, чем со мной?

Вот и все. Вот она — трещина. Пошла по корпусу. Слезы упали по ее раскрасневшемуся лицу.

Пусть валит, Ром. Отпусти.

— Почему ревешь? Потому что испортил твой побег? — у меня пальцы колотились, пришлось сжать в кулаки.

— Ты хороший, Рома.

— Ой, блядь, — я заржал. Горько, хрипло. Потер лицо. — Лучше вали сразу, — я дернулся и распахнул входную дверь, шлепнув ее о стену в подъезде. Бабах, как в лобовуху прилетело. — Не иди потом ко мне, когда очередной папик переломает тебе кости, — я сжал зубы.

— Не приду, — она медленно подошла ко мне. Голос тихий, слабый. Мотор внутри дергался от нее такой. — А если приду, ты прогони, — она поджала губы и пыталась не плакать. — Прогонишь? — она встала у моей груди и смотрела в глаза. Ненормальная.

Я покачал головой. Медленно, будто в воду погружался.

— Потому что хороший, — она приложила ладонь к моей щеке, я отнял.

— Не хороший. Не хочу быть хорошим, заебало. Хочу быть падлой и мразью, — я вдруг заорал, но тут же себя одернул. — Трахать тебя и не дохнуть от вины.

— Ты не сможешь так жить, — она опустила лицо.

— Ты можешь, а я не могу?

Она вскинула на меня глаза. Не знаю, что на меня нашло, у меня под кожей будто ток блуждал. Я только что назвал мразью женщину, которую пытаюсь уговорить остаться в моей жизни. Казалось, сейчас мне прилетит по морде.

— Да, Ром, я могу. Потому что я бесчувственная сука, которая трахала чужого мужика в душе, — слезы текли уже по ее дергающемуся горлу.

— Почему тогда эта бесчувственная сука сбегает от меня в соплях? — я сглотнул.

— Потому что не хочу делать из тебя себе подобную мразь! — она заорала, задыхаясь от слез.

— Давай я сам о своей совести подумаю! — я тоже срывался. Мы точно наговорим лишнего. — Ты спала с женатиками, отлично, для тебя ж ничего не изменится! — я ядовито развел руки в стороны. Я не хотел ее обидеть, просто не мог заткнуться. — Я еще даже без штампа в паспорте, — я поднял правую ладонь и подергал безымянным пальцем.

— Я не буду с тобой спать, — шипела сквозь зубы.

— Вот как, а что со мной не так? — у меня кожа нагревалась от какой-то беспомощной ярости. Мне не выиграть эту битву, не заставить ее остаться. — Плохо трахаюсь? — я шагнул к ней и вскинул брови. — Я знаю, что тебе было хорошо, не вчера родился. Ааа, деньги. Я не стану платить тебе за секс, в этом все дело?

Ее губы подрагивали от обиды.

— Зачем ты все это говоришь, Ром? — она поморщилась. Тихая такая, поверженная. Глотка сжалась.

— Не отвечай вопросом на вопрос, — я порвал расстояние. Подошел. Сердце барабанило. — Я тебя спросил, почему? — я не отступал.

— Почему не буду твоей любовницей? — она нервно ухмыльнулась и вытерла щеки. — Потому что не хочу, — она приблизила лицо и сверкнула глазами. Наказывала.

— Почему? — я наклонился, почти коснувшись ее своим лицом. Все внутри горело. — Не бойся, говори, я мальчик взрослый.

— Не буду я ничего говорить! — уже вопила, психованная.

— Не выпущу, пока не скажешь! — я тоже повысил голос. Она смотрела прямо и с вызовом. Сука, эти глаза, острые, как гвозди в покрышке. — Ну!

— Я не хочу делить тебя с ней!!! — она заорала, захлебнувшись слезами. Сорвалась, и я увидел в ней то, что зудело во мне самом эти дни рядом с ней.

Да, сука.

Любовь.

Вот такая уродская, но наша.

И все к херам перевернулось.

Ей было больно. Из-за Янки. Из-за меня. Ей пиздец как было больно.

От этого она пыталась свалить.

И я прилип к полу.

Пока я раздуплялся — она рванула. Мимо меня, по коридору, будто из горящего гаража. Сработала на инстинкт.

Я тоже.

Хват — и уже оттягивал обратно, вглубь. Она дралась. Пиналась. Стучала руками. Как перегретая проводка — искры, удары, визг.

Но сегодня я тебя никуда не отпущу.

Рванул молнию, сдернул куртку.

— Отвали от меня! — хрипела.

Свитер потянул вверх. Ее рука врезалась мне в ухо, в грудь. Больно. Но плевать. Стащил.

Волосы облепили ее лицо, как провода. Наэлектризованные, спутанные.

Она все еще отчаянно сопротивлялась. Кричала. Пиналась.

Я толчком прижал ее к стене. Грудью. Телом. Как капот опускают на место: с усилием, с щелчком.

Поймал запястья.

— Хорош, — выдохнул, с усмешкой.

Ее это сорвало и она пнула меня в бедро.

— Что такое, Барбариска? — я почти смеялся.

Дыхание ее срывалось, грудь подрагивала, глаза горели. Злющая. Красивая. Настоящая. Она бесилась, потому что взболтнула лишнего. Я прижался лбом к ее лбу, уже влажному от испарины.

Она отбивалась от меня так дико, что вся вспотела.

Провел пальцами по волосам, сгреб их с лица.

— Ты угомонишься?

Схватил ее губы своими. Она упрямо отвернулась.

Просовываю руки между нашими телами. Мои джинсы все еще были на ней. Я щелкнул ремень. Молния пошла вниз. Она дергалась, сбивая мои пальцы. Но я уже сел на корточки, сдирая штанины, стягивая вместе с ними дурацкие бутсы.

Встал, схватил ее на руки и придавил к стене лопатками. Легкая как обгоревший капрон. Я бы мог удержать ее одной левой.

Колени сжались на моей талии. Но все еще боролась, пытаясь вырвать руки.

— Футболка так-то тоже моя, — усмехнулся.

— Ты нормальный вообще?! — заорала мне в лицо. Глаза яростные. Влажные. Волосы прилипли к щекам. Бешеная. Охрененная. И, кажется, сегодня моя.

— Вещи по почте собиралась выслать?

Я рассматривал ее губы. Разомкнуты. Красные. Сухие.

— Жалко что ли? — она сузила глаза и капризно дернулась.

Я не удержал ее и выпустил из рук.

Она почти сорвалась, но я в два шага догнал ее, схватил со спины и вернул к стене. Прижал грудью. Плотно. Без воздуха.

— Не будешь любить, значит? — я шептал ей в шею. Ее запах как озон после сварки. Сладкий, горький, живой.

— Что ты себе придумал?.. — Попыталась дернуться. Я уже вгрызался в шею. Губами, зубами. Оставлял следы. Ее тело билось, как заглохший мотор, который все еще пытаются завести.

— Не будешь? — Рука ушла ниже. На бедре. Между. Внутри. Скользила.

Она дернулась, снова.

— Не буду, — сорвалось с губ. Голос сипел.

Я отодвинул белье. Влажно. Тепло. Вошел пальцами. Медленно. Уже привычно. Блядь.

Она откинулась назад, затылком мне в плечо. Стонала. Задыхалась.

Тело дрожало, как лонжерон после удара.

— Не будешь, значит…

— Заткнись… — прошептала и всхлипнула. А я дышал ей в шею как загнанный зверь. Чувствовал, как она проседает под рукой. Как перестает бороться.

И в этот момент я понял — все. Мы сломались. Оба.

Я держал ее, вжав в стену, ласкал пальцами. Она вцепилась ногтями мне в предплечье, дикарка. Горячая, дрожащая. Мы оба дышали как после пробега с перегревом, хрипло, вразнобой.

Глаза ее были полуприкрыты. Щеки красные.

— Рома?

Я не сразу понял, чей этот третий голос. Перегретый мозг не догнал сходу.

Дверь. Блядь. Открыта. Все это время.

Я повернул голову.

В проеме Янка. С глазами, в которых все за секунду взорвалось. Молча. Ни крика. Ни слова. Она просто стояла в немом ужасе. И смотрела, как я держу другую женщину. Полуголую. Раскрасневшуюся. А мои руки…

Она развернулась, горько поджала губы и ломанулась вниз по лестнице.

— Блядь. — Я отскочил от Вари, как обожженный, и вылетел за дверь, на ходу натягивая обувь.

Сбежал по лестнице через две ступени. Сердце в ушах, как мотор без выхлопа. Пиналось. Жгло. Гремело.

Я выскочил во двор. Пусто.

Потом увидел, что она почти добежала до остановки.

Я рванул. Ноги сами понесли. Грудь пекло изнутри, во рту горечь, как от дешевого масла на поджаренной резине. Живот скрутило. Горло пережало.

Она рассеянно опустилась на скамейку, когда я подлетел к ней, задыхаясь от бега и горькой вины.

Она будто и не заметила, не смотрела на меня, куда-то сквозь мой живот. Я сел на корточки у ее ног, чтобы она попала в мои глаза. На уровень фар, чтобы хоть так загореться. Ее колени трусились под моими ладонями. Она заламывала пальцы до хруста. Я опустил руки на ее кисти, чтобы она прекратила.

— Зима как-то быстро наступила, да? — Она уронила капли по щекам и нервно ухмыльнулась. Голос ровный. Слишком. Как ровный газ перед стеной.

Моя глотка сузилась.

— Очень холодно. Так холодно стало, — она поджала губы и опустила лицо. — Никогда не было так холодно. Чувствуешь?

Я сжал ее холодные руки в своих. Меня потряхивало. Но не от мороза.

— Янка…

— Но тогда и весна раньше придет, так же бывает? — она не дала сказать. — Согреемся. — Она кивала как-то отстраненно, будто сама себя уговаривала.

Я выдохнул и заглох. Все как в аварии. Ты уже летишь, стекло в лицо, а слова, как подушки безопасности, не срабатывают.

Она вскинула глаза. Красные, мокрые. Пасмурное небо отражалось в них мутной лужей.

— Какая-то странная зима в этом году. Непохожая на остальные.

Не думал, что бывает дышать тошно. Я просто хотел, чтобы ей не было больно. Ничего больше. Моя маленькая Янка разрушалась изнутри. Я ни хрена не мог сделать. Рухни я перед ней коленями на покоцанный тротуар, все уже случилось.

Я сломал девочку, которая целует носы бродячим котам и дует на пушистые одуванчики. Которая жарит пирожки, и один, для меня, всегда оставляет с секретной начинкой. Которая чмокает меня в макушку, как ребенка.

— Ромочка, иди домой. — Она мягко погладила меня то ли по плечу, то ли по груди, скользнув слабой рукой. — Ты простынешь.

Сердце стиснулось, как тугая пружина. Гребаный болт.

Я только сейчас сообразил, что рванул в одном свитере. Я сгреб ее кисти в свои ладони и опустил на них лицо. Как ледышки. Закрыл глаза и выдохнул, согревая. Я целовал ее пальцы и ждал приговора.

— Все будет хорошо, — слабо пробормотала сквозь слезы. Повела пальцами, касаясь моего подбородка. Я зажмурился. — Ты только не бросай меня, Ромчик.

Я вскинул лицо. И в животе будто ключ сорвали. Заклинило. Оборвало. Хотелось блевать.

— Не будем ждать, я все сделаю, как надо сделаю, вот увидишь.

Ее губы тряслись, она, наконец, увидела меня. А я не мог смотреть ей в глаза. Замотал головой и снова рухнул лицом в ее руки, целуя пальцы.

— Ну чего ты, хороший мой, — она наклонилась и поцеловала меня в макушку.

И будто бы обошлось. И будто ничего не изменилось. И будто мы те же.

Но я уже кожей знал — это был конец.