Цветы барбариса

Эпизод 39. Я тебя за всех любить буду!

Варя

Я вцепилась в него так, будто от этого зависела моя жизнь. Может, так оно и было. Я прижимала его лицо к своему телу. Давила на затылок жадно, как безумная. Утопала в нем пальцами.

Он был горячий. Настоящий. Здесь.

Я без него голодала.

Мерзла.

И он пришел.

Я больше не хотела его отпускать.

Эгоистично. Капризно.

Вот бы так можно было…

Он поднялся с пола, подхватил меня на руки, как ребенка, понес в комнату. Я обвила его ногами, прижалась, будто хотела врасти в него. Он был в куртке, в ботинках, пах улицей, ветром, собой. А я в одной футболке, голая под ней, голая перед ним, обесточенная. Кожа липла к ткани, а сердце дергалось.

Он сел на диван и притянул меня к груди. И я легла на него, как кошка, вжавшись лбом в его шею. Он гладил мне волосы, лицо, укачивал, шептал что-то невнятное. И с каждым шорохом его пальцев по моей коже шли волны мурашек. И боли.

— Прорвемся, Барбариска, — терся губами о макушку. — Все будет. Без дерьма будет.

Он говорил и говорил, тепло, надрывно, будто молитву читал, будто заговаривал нас на счастье, которого не будет. Его руки терялись в волосах, сердце стучало гулко, отчаянно. Он был моим якорем, и при этом сам тонул.

А я не отвечала. Потому что не могла. Слова упирались в горло, и только слезы катились, медленно, беззвучно. Горько, как яд. Я тихо всхлипывала, и каждый мой вдох будто резал его изнутри. Он дышал шумно, глубоко, как зверь, загнанный, но решивший жить. Я держалась за него, вжималась в грудь, цеплялась пальцами за ткань куртки, и чувствовала, как умираю.

Он обнимал ладонями мои щеки, целуя их. Рисовал будущее, где были мы. Где он просыпается рядом, гладит мои лопатки, варит кофе. Где мы смеемся, спорим о сериалах, обнимаемся на кухне среди крошек.

Где он дома. Где я не одна.

Я лежала на нем, слушала, как его сердце грохочет в груди, и чувствовала, как оно давит, будто мы оба в одной тесной клетке. Каждая его ласка была как новая ссадина.

Внутри не было крика, только тихий, вязкий ужас: я задыхаюсь.

Мне казалось, что мы тонем в этой любви, цепляясь друг за друга под водой. Он жадно держал меня, я вонзалась в него ногтями, а над нами уже захлопнулась поверхность. Мы махали руками, пытаясь спастись, но чем сильнее держались друг за друга, тем глубже тянуло вниз.

Грудь сжимало так, что не было сил вдохнуть. Пахло им, этой солью, металлом, мокрой тканью куртки, и от этого я умирала еще сильнее. Единственный воздух, который оставался, был там, где не было его...

Он отстранился и заглянул мне в глаза. Ласково, по-глупому влюбленно.

Я сжала его лицо ладонями, провела пальцами по влажным ресницам и вдруг поняла: если не скажу сейчас, мы утонем оба.

Попыталась встать.

— Не, — он дернул меня на себя, — в лицо говори, — он испуганно водил по мне глазами. Чувствовал… — В упор бей, Барбариска, — в глаза его наплывали слезы. Не срывались, но подрагивали отчаянно. Щеки покраснели.

Я молчала. В комнате слышно было только, как поскрипывала кожаная обивка под нашими сжавшимися телами. Тишина резала кожу сильнее слов. Я смотрела в его лицо, родное, теплое, беззащитное, и сердце сжималось в тугой, болезненный ком…

— Я уезжаю, — вдруг, наконец, выдохнула из себя.

Он замер. Руки соскользнули с моей спины. В его груди что-то хрустнуло, я это почувствовала.

— Что? — переспросил.

Хрипло. Рвано.

Будто горло прожгло.

— Завтра.

Он отстранился.

Паника. Ужас. Взгляд затравленного зверя.

Глядел, будто не узнавал.

— Это шутка такая у тебя? — его лоб поморщился.

Я покачала головой. Я уже не могла остановиться. Это был конец пути, ему надо было это осознать.

— Не получилось, Ром, — поджала губы, чтобы не разреветься, — у тебя тоже не получилось, — перебирала пальцами ворот его куртки. А потом нервно ухмыльнулась: сердце брыкалось.

Он сдернул мои руки и поймал взгляд. Сердился. Пугался.

— Меня… сложно любить. Даже у матери с отцом не вышло, — я выплюнула ядовитый смешок. Он сжал мои пальцы. — Все пытались, но никому так и не удалось. Хорошенькая, все так хотят меня любить, — засмеялась рвано, судорожно. — А потом бегут от меня, как от чумы. Как ты в ту ночь. С таким же презрением в глазах, — я сглотнула и посмотрела в сторону. — Я их и не останавливала, — зашептала. — Только тебя хотела удержать.

— Варька, тормози…

— Я знала, что не стоит. С самого начала знала. А один отчаянный мальчишка переубедил меня, — я закрыла глаза. — Но он тоже ушел.

— Я больше никуда не уйду! — сильные руки давили мне на спину, прижимая к его груди. Пальцы дрожали на лопатках, в голосе лязгало отчаяние. Он трясся всем телом, как в припадке. — Можешь что хочешь говорить. Срал я!

— Нет, Ромка, нет, с нас хватит, — прислонилась к его лбу своим.

— Ты что несешь вообще?.. — голос у него надрывался, но не сдавался. Он еще верил. Глупый. Любящий.

— Я больше так не могу, — я шептала, коснувшись пальцем его обветренных губ. Сухие, потрескавшиеся, пахнущие морозом и страхом. — Я очень устала от себя. И ты устал.

— Я облажался! Но не неси этот бред! — он обхватил меня крепче за бедра и вжал в себя. Его сердце заколотилось.

— Мне было хорошо с тобой…

— Заткнись, — он закрыл лицо ладонями и откинулся затылком на спинку дивана, шумно выдохнув. Я медленно поднялась с его колен. Он покачал головой.

— Ты попытался, Ромашка, — я шептала тихо. — Спасибо за это.

Он сорвал руки с лица, уставился в меня. Глаза воспаленные, покрасневшие.

— Я смогу. Ты меня слышишь?! — вскочил, схватил за плечи и встряхнул. — Никто не сможет, а я смогу! Посмотри на меня! — тряхнул.

— Рома, пожалуйста, — я сжималась, видя его агонию. Он горел. В каком-то бесовском, разъедающем пламени.

— Я буду любить тебя так, что дышать не сможешь, ясно тебе?! — он трясся, схватился за мое лицо, пальцы врезались в щеки. — Задушу тебя этой гребанной любовью!

Он сорвался, завопил, а я замерла, будто неживая. Эти слова ударили в меня, как хлыст. Но тело больше не могло реагировать на боль. Я потратила всю себя…

По его щекам потекли слезы. Настоящие. Теплые.

Он умолял глазами.

— Ты даже не представляешь, как этот мальчишка может за тебя бороться, — зарычал. — Я зубами в тебя вцеплюсь, поняла?

Он повалился на диван, утянув меня с собой, навис надо мной, забрызганный слезами, с багровым лицом и рваным дыханием.

— Я тебя за всех любить буду! — он заорал, нависая надо мной. Красное лицо и мокрые от слез глаза. — За каждого, кто не смог! Ясно тебе?!

Уткнулся лицом в мою шею, зубами стиснул край футболки и застонал тихо, выдавливая слова:

— Сдохну, но не отпущу.

Я смотрела в его глаза и проваливалась. Там была бездна. Такая же, как и во мне. Мы были двумя психами, отчаянно вцепившимися друг другу в горло.

— Отпустишь. Как всегда отпускал, — погладила его по щеке. Он сдер мою руку. Его затрясло.

Я помолчала немного.

— Нужда отвратительна, Рома. Я это поняла еще в детстве. И я брала от жизни все, потому что боялась хотеть и не получить. То, что есть у других. Например, у одной девочки-ветеринара, — слезы щекотали веки. — Прости, что со мной так трудно…

Он схватил меня.

— Дура, дура ты! — пальцы впились в щеки. — Варя, блядь, очнись, хорош. Наказала уже, не добивай!

— Я больше не стану нуждаться в тебе. Ни в ком и никогда не стану.

— Не придется, потому что я больше тебя не оставлю.

Он стиснул зубы, сжал меня до боли.

— Ты любишь меня?

Мой вопрос его дезориентировал. Лицо дернулось, словно от пощечины.

— Сильно, — выдавил сипло.

— Значит, отпустишь, — я гладила его мокрые щеки. — Если останусь здесь — погибну, Ромашка. Не могу больше. Думала, сильная, справлюсь, но после всего… — я замолчала. — Я выбрала себя, впервые.

Он сжал губы.

— Я тебя люблю, я не врала тогда, — провела рукой по его горячему затылку, — и отпускаю. Потому что тебе без меня будет лучше.

Он мотал головой.

— Рома, я все равно уйду, ты это знаешь. Это не твое наказание. Я не от тебя ухожу, от себя убегаю. От этой жизни. От Барбары, наверное.

Его глаза потухли. Он тяжело дышал, будто каждый вдох — это пытка. Он все понял.

— После всего, после тебя, я не уживаюсь с ней…

Он молчал. Смотрел с болью, с растерянностью, с криком в глазах.

И я молчала. Потому что знала: я его теряю. И это омерзительно правильно.

Но как же больно было прощаться, когда тело еще ощущало его тепло.

Я видела, как в нем все рушится. Как ломается что-то внутри. И все, что я могла, — это тихо гладить его лицо.

И пусть мы были рядом. Но это уже было прощание. Смертельно тихое. Пожалуй, последнее.

— Полежи со мной, — я поджала губы. Он стянул куртку и свитер, сбросил обувь и опустился рядом боком, притянув меня к груди. Сильные тиски рук сжимали отчаянно. Я хваталась за его предплечья и старалась дышать ровно.

Какое-то время мы просто застряли в теплых объятьях друг друга. Но покой не приходил, внутри все кипело.

Он водил губами по моей макушке. Нежно. Мягко. А я думала лишь о том, что завтра его не станет…

— Я поеду с тобой.

Я дернулась и повернулась в его руках.

— Что ты несешь? — уставилась в его лицо. — Ты даже не знаешь, куда я еду! Боже, Рома, что за ребячество, остановись уже… — я вздохнула.

— Ты не можешь остаться в моей жизни. Мне нет места в твоей. Наша же подойдет обоим.

— Не дури, — я покачала головой. От его слов в груди погорячело.

— Твоя жизнь уже и тебе не подходит. Свою я похерил знатно, а без тебя в ней вообще ничего не останется. Так куда мы едем?

— Ты не серьезно, — я хотела подняться, но он не отпустил.

— Я разворотил твою жизнь, ты прошлась по моей катком, мы друг другу задолжали новую, нет?

— Ты больной, — я закрыла глаза.

— Работу я найду везде, поверь. Две, если нужно. А теперь говори, какой план.

— Питер.

— Фух, слава богу, а то у меня нет загранпаспорта, — он рассмеялся. — И что в Питере?

— Я родилась там. Всегда хотела вернуться и открыть цветочный магазин на набережной, — я повернулась на спину и уставилась в потолок. Я так хорошо представляла его в своей голове. Светлый, уютный, с запахом цветов и Невы.

— О как.

— Я в свое время училась на флориста.

— И как назовешь магазин?

Я повернула к нему лицо.

— Я еще не думала об этом.

— Ну ты даешь! Это же самое главное! Без меня никуда, ей-богу, — он забавно прицокнул языком. — «Цветы барбариса» пойдет.

— Мне нравится, — я улыбнулась.

— Пусть это будет единственное, что останется от Барбары.

Он погладил меня по руке.

— С жильем я решу, у меня в Питере есть хороший друг…

— Квартиру я уже сняла, — я не дала ему договорить. — Порядок.

— У меня есть деньги, подкопил мальца.

— Те, что собирал на свадьбу? — я поморщилась.

— Давай ты не будешь об этом думать. Это не твоя проблема.

— Ты ведь не поедешь со мной.

— Это мы еще посмотрим.

— Не сможешь бросить все, — я поджала губы. Черт, я слишком часто обжигалась о него.

— Ты не знаешь, на что я пойду ради тебя. Не проверяй меня на прочность, — сильнее притянул к себе.

— Не обещай мне ничего.

— Хорошо. Я просто приду на вокзал.

— Я не буду ждать тебя, Рома.

Сердце его ударяло мне в лопатки все сильнее. Мои глаза наполнялись слезами.

— Просто скажи, во сколько поезд.

— Полуденный «Сапсан».

Мы молчали какое-то время.

— Пожалуйста, только не исчезай снова, — вдруг он заговорил мне в волосы. — Дай мне успеть.

Я смотрела, как он натягивает ботинки у порога.

— Я решу свои дела, увидимся на вокзале, — он выпрямился. — Не прощаемся, — он подмигнул. Я схватила его за руку.

— Нет, давай попрощаемся.

Он застыл.

— Зачем это?

Я облизала губы.

— Не, Варя, так не пойдет! Я же сказал, что приду! Даже если небо к херам рухнет! — он заорал. — Ты совсем мне не веришь?! Я больше не подведу тебя, ясно? — он схватил мое лицо в ладони и заглянул в глаза. — Посмотри на меня, разве я животное и смогу так поступить с тобой?

— Рома, не надо таких громких слов, — я отняла его руки. — Послушай, — сжала его пальцы, — ты имеешь право передумать. Если ты не придешь, ничего страшного, — слезы выдавали меня с потрохами. Я нервно усмехнулась. — Я не надеюсь, слышишь? — капли щекотали шею. — И я переживу, ты знаешь, я сильная, не такое дерьмо переваривала, — я подняла его руку и поцеловала пальцы. — Я очень тебя люблю, Ромашка, — лицо дрогнуло, — каким бы ни был исход этой истории. Даже если она закончится здесь, ты уже стал лучшим воспоминанием.

— Я тебе все в поезде скажу, — его кадык дернулся, губы задрожали.

— Скажи сейчас. Пожалуйста, — прижала его руку к своему лицу.

— Не буду, — он мотнул головой. Я заметила слезы у него в глазах. — Нахера?!

— Мы никогда не знаем, какие наши слова станут последними.

— Я не буду играть в эту тупую игру! — он поморщился и отшагнул. Я дернулась и обняла его, останавливая.

— Спасибо за все, что ты для меня сделал, — я припала щекой к его шее. — Если не сможешь прийти, — я зажмурилась и вцепилась в него крепче, — я буду жить дальше. И ты живи, как до меня жил, — у меня голос срывался. — Но больше не ищи меня. Не возвращайся в мою жизнь, там в ней тебе больше не будет места, — я вжалась в него. — Забудь, и я тебя забуду, — меня затрясло. — Если решишь не приходить — значит, ты меня вычеркнул.

— Я так с тобой не поступлю! Что ты городишь?! — он срывался.

Я отстранилась и приложила ладонь к его губам. Его лицо горячее, ресницы мокрые.

— Не обещай, не придется нарушать обещания, не будет считаться предательством.

Он стянул мою руку.

— Приедем и сразу пойдем на набережную присматривать место для магазина, поняла меня? — он поцеловал мою ладонь.

— Иди, Рома, — я выдавила жалкую улыбку. Сердце екало. Я говорила ровно, будто репетировала это прощание заранее. А внутри всё сыпалось, как стекло. Он захлёбывался словами, а я пряталась в свое напускное безразличие, как в броню. Только так я могла выдержать его глаза и не сорваться.

— Скоро увидимся, Барбариска, — он чмокнул меня в висок и выскочил за дверь.

А меня вдруг повело в сторону. Я припала к стене плечом и выдохнула, покрываясь неприятной дрожью.