Цветы барбариса

Эпизод 37. Я не останусь со шлюхой

Варя

Он сидел на полу, у стены, сгорбился, сжался в комок. Вдавливал ладони в виски так, будто хотел проломить череп.

Тело его мелко трясло, из горла вырывался странный, рваный стон: не крик, не всхлип, а животный звук, будто зверь застрял в капкане и ломает себе лапы, лишь бы выбраться.

Я будто увидела не человека, а остатки. Серая, обугленная тень.

Он даже не посмотрел. Только раскачивался взад-вперед, будто застрял в каком-то сломанном ритме компульсии.

И мне стало страшно.

По-настоящему страшно.

— Рома… — выдохнула я, и имя дрогнуло в воздухе, ломкое, беспомощное. — Ромочка, пожалуйста…

Я опустилась рядом, на корточки, трясущиеся колени хрустнули от напряжения.

Потянулась к нему, будто могла схватить руками его боль, вытянуть из него этот хрип.

— Прости меня, прости, прости…

Он медленно поднял голову.

И я увидела глаза.

Господи.

Эти глаза.

Не его глаза.

Как будто внутри него больше не было никого.

— Нет-нет-нет, Рома, — прошептала я, но слова гасли, как искры на снегу.

Он поднялся. Шатко, будто ноги не слушались. И прошел мимо.

Мимо меня, будто я была мебелью, мусором, чужой.

— Подожди, стой! — я бросилась к нему, встала у двери. Сердце дергалось. — Не смей!

Он попытался обойти.

Я хватала его за руки, за свитер на груди, за плечи, рукава — хоть за что-нибудь, лишь бы уцепиться.

Он даже рук не поднял.

— Уйди, — голос был сиплый. Ломкий. Не его. Говорил куда-то в пространство.

— Не уйду.

— Я сказал — уйди!

— Нет!

Он не просил. Не орал. Он просто взял и оттолкнул меня.

Я отлетела, но быстро вернулась к нему. Уперлась руками в его грудь. Он сдернул мои руки и попытался отшвырнуть снова.

— Я не выпущу тебя! — выдохнула я, захлебываясь словами, воздухом, слезами. — Если надо — подеремся!

Он отодвинул меня, шагнул к двери. Я рванула к нему, повисла на нем, как собака, вцепившись в рукав, — и нас обоих снесло к стене.

Мы не удержались и рухнули на пол.

Он задыхался. У него глаза были как у загнанного пса: бездомные, дикие, опасные. Мы катались по полу, он пытался оторвать меня от себя, а я рыдала, визжала, ногтями раздирала ткань, кожу. Я не отпущу его, ни за что!

Он стряхнул меня грубо, без слов. Поднялся. Я снова бросилась к нему, как безумная, стала хвататься за одежду, царапать сквозь рыдания, как животное.

— Пожалуйста, — вопила я, хрипя, — пожалуйста, не уходи! Даже если ты теперь меня ненавидишь! Только не уходи!

Он мотал головой, как сумасшедший. Кулаки дрожали. Он отторгал меня.

Он уже все решил.

Я стояла на коленях, обнимая его ноги, прилипая к нему всей собой, словно если держать крепче, останется.

Руки тряслись. Мокрое лицо упиралось в грубую джинсу.

А он все стоял.

Стоял как вкопанный. Пульсировал яростью.

— Хочешь ударить? Ударь, — я подняла лицо.

— Уйди, сказал.

— Я тебя умоляю! Не уходи!

Он вдруг наклонился, резко, почти упал рядом, схватил меня за затылок, прижал лоб к моему виску.

Горячее дыхание обжигало ухо.

— Я… не знаю, как тебя любить… — прошептал он так, будто рвал себе глотку. Пальцы цепляли волосы, собирая в тугой кулак. — Не знаю…

— Останься… — я беззвучно умоляла одними губами.

Он схватил меня за челюсть. Его пальцы впились в кожу так, что стало больно, но страшнее было другое — взгляд. Чужой. Дикий. Глаза воспаленные, губы подрагивали, будто внутри него кто-то бился, не давая вырваться словам.

— Ромашка… — я только выдохнула, чувствуя, как он содрогается всем телом. Внутри шла кровопролитная борьба за меня. Он пытался избавиться. Он пытался меня уничтожить. — Не надо, не надо…

Он качнул головой, будто пытался стряхнуть с себя что-то, сжал мое лицо сильнее, зубы скрипнули, и голос, низкий, хриплый, чужой, прорезал воздух надо мной, как гром:

— Я… не останусь… со шлюхой.

Фраза ударила сильнее, чем если бы он размахнулся и врезал мне кулаком.

На миг его взгляд дрогнул, что-то родное мелькнуло в глазах, будто он сам услышал сказанное и испугался.

Но уже было поздно.

Он резко отпустил меня, опрокинув на пол, словно боялся, что если будет касаться дольше, рухнет рядом.

Он стоял надо мной тяжело дыша.

Молча.

Судя по глазам, его уже не было. Он ушел еще до того, как произнес это.

Сделал шаг к двери. Пошатнулся.

На мгновение остановился, ладонь коснулась дверного косяка, плечи дернулись, будто он собирался обернуться.

Но он не обернулся.

Просто выдохнул с каким-то звериным стоном и вышел.

Дверь захлопнулась. Глухо.

Эхо прокатилось по квартире и стихло, как будто вместе с ним ушел воздух.

А я осталась на полу.

Пустая, как вывернутый наизнанку карман.

Выпотрошенная.

Не знаю, сколько я просидела так.

Меня не раз называли шлюхой.

Но впервые меня это задело. Его голосом. Из его рта. Приправленное презрением в его глазах.

Я. Его. Потеряла.

Конец.

Я не должна была допустить такого. Но не смогла предотвратить катастрофу.

Он прав, что ушел. Прав, что не стерпел мою грязь. Так мне и надо.

Я стояла перед ним на коленях. Я умоляла. Унижалась.

Но это было ничем в сравнении с болью, что он мне оставил.

Я медленно повернулась на бок. Ладони дрожали, пальцы не слушались. Я поднялась на колени. Сил не было встать. Я просто поползла, не думая куда, лишь бы уйти с этого места, где еще пахло им.

Я не помню, как добралась до кровати.

Наверное, ползком.

Наверное, на саднящих коленях.

Наверное, с дурацкой мыслью, что он еще вернется, схватит меня за волосы, притянет обратно и скажет, что «все херня». Что не сможет без меня.

Я провалилась в матрас, как в бездну. Одеяло не спасало от холода: он сидел глубже, в костях. Одежда прилипла к телу. Грудь разрывалась от рыданий, но слез уже не было, глаза будто выжгло изнутри. Дыхание сбивалось, тело сжималось судорогой, словно меня выворачивали наизнанку.

Никто не слышал, как я задыхалась. Никто не пришел. И вдруг стало по-настоящему страшно: больше и не придет. Я останусь здесь, расползусь по мятым простыням, как растаявший лед, пока солнце не испарит меня.

Я смотрела в потолок и думала, как странно: все кончено, а он все еще внутри меня, жестокий, резкий, любимый до обморока. Постель пахла им. Я тоже. И хотелось выцарапать себя изнутри, чтобы перестать это чувствовать.

Пошла в ванную. Села на пол в душе. Включила воду погорячее.

Обняла себя за плечи и раскачивалась, как ребенок.

Его последний презрительный жесткий взгляд стоял перед глазами.

Я пыталась вспоминать хорошее.

Как мы дурачились, как дети. Как он вжимал меня в себя. Как ворчал, когда я оставляла его одного в постели. Как напевал что-то себе под нос. Но даже эти воспоминания оборачивались против меня, болели. Я задыхалась от них. Как от дыма.

Я вышла, побрела в спальню, оставляя мокрые следы на полу. Легла обратно в постель. А потом…

Все-таки наступило утро.

Без него.

Я долго смотрела на экран телефона.

«Мама».

Номер, который не набирала целую вечность.

Пальцы дрожали.

Сердце стучало аж в горле.

Я не знала, зачем звоню. Просто… не могла больше одна. Хотела хоть кого-то. Кого-то еще кроме меня самой. Я так устала от себя. До тошноты.

Гудки. Один. Два. На третьем щелчок.

— Алло? — знакомый голос.

Тот самый. Сухой. Всегда немного уставший. Всегда будто в спешке.

Я зажмурилась. Тело вздрогнуло от того, что этот звук все еще значил для меня.

Я молчала.

Потом, почти шепотом:

— Это я.

— О, — пауза, — Варюш, привет. Давно не звонила.

На заднем фоне детский визг. Смех. Кто-то что-то уронил.

— Тим, не трогай это, я сказала! — мама отдернула брата и снова вернулась к трубке: — Прости, у нас тут… ты понимаешь. Дурдом.

— Я… просто… — я сглотнула. — Просто хотела поговорить. Есть минутка?

— Да-да, говори, я слушаю, — быстро, будто торопилась, будто мне дали шестьдесят секунд на исповедь. — Как ты там?

— Не знаю. — Слезы подступали к горлу. — Я просто… я устала. Очень. Хотела тебя услышать.

Тишина длилась секунду, может две.

— Ты у меня сильная, со всем справишься.

— Мам… — сорвалось у меня, как крик изнутри, но вслух вышло шепотом.

Снова на фоне раздался плач. Топот.

— Даня, да не трогай брата, ты слышишь? Варюшка, прости. Им что-то вечно надо.

— Ничего, — я пробормотала, но уже все чувствовала. — Слушай…

Меня перебили:

— Как твой цветочный магазин?

Я сглотнула.

— Да, нормально, — протянула рассеянно свою привычную ложь.

— Умница, — коротко ответила она, будто похвалила чужого ребенка. — Ты у меня девчонка пробивная, смышленая. Я всегда знала: ты уж точно не пропадешь.

Больно кольнуло в грудь. Тишина. Я ждала. Хотя бы еще один вопрос. Но ее голос все больше уходил в фон, к чужим детским голосам, к чужой жизни.

Я прошептала:

— Мам…

— Слушай, давай я тебе потом перезвоню? Дома безумие, честно. Близнецы на больничном, с ума сходят сегодня. Даниил! Да положи ты эту вилку!

— Я просто…

— Я правда рада, что ты позвонила, ты молодец. Держись там, Варюш, звони почаще! Обнимаю.

Щелчок.

Гудки.

И тишина.

Я смотрела на экран, и горло сжало так, что не вдохнуть. Она сказала «обнимаю», но в этой дежурной фразе не было ни капли тепла для меня. Словно я позвонила чужой женщине.

Стыд накрыл меня горячей волной, за то, что позволила себе слабость и позвонила, за то, что нуждалась снова, хотя зареклась, за то, что у нее теперь другая жизнь, где нет места моей боли.

Я будто подглядывала в чужое окно, потому что думала, что оно мое…

Я шла по знакомой дороге в знакомый двор.

Дом из детства. Лифт с облупленной кнопкой. Коридор, пахнущий нагаром и хлоркой. Все было привычно до рвоты.

Я не звонила, просто открыла ключом, который почему-то все еще у меня был.

Тошнотворный запах ударил в лицо.

Сырая вонь перегара, мусора, плесени и чего-то тухлого. Пахло разложением, не тел, но жизни.

Старый диван промят. Под ним пустые бутылки, пакеты, окурки, обертки.

Он спал на животе, вперившись лицом в заляпанную подушку.

А я видела другого: того, кто когда-то носил меня на плечах. Я цеплялась за его воротник, а он пах бензином и мятными сигаретами, не кисло-гнилым перегаром. Мы бежали по этим же дворам, он смеялся и подбрасывал меня к небу. Так высоко, что казалось, я лечу. Ветер свистел в ушах, а папины руки всегда ловили, крепко, надежно.

У меня не стало этих рук уже давно. Остались только чужие, дрожащие, грязные пальцы, свисающие с края дивана.

Я открыла окна. Стала убираться, как сумасшедшая. Нервно, лихорадочно.

Это не помогало. Ни этой уничтоженной квартире, ни моей менталке.

Он все еще спал.

Я ушла в ближайший магазин. Купила продукты.

Вернулась и приготовила суп.

Села рядом с тарелкой.

— Пап, вставай. Тебе нужно поесть.

Он мычал. Зашевелился. Потом сел. Помятое, перекошенное лицо. Глаза как у мертвеца, в тумане. Чужие совсем, надо же.

— Чего приперлась? — пробормотал он, тяжело дыша.

— Ты опять за старое? — я поморщилась. — Так нельзя жить…

Он усмехнулся криво. Та же усмешка, что когда-то подбадривала меня перед первым школьным концертом.

Только теперь в ней не осталось ничего теплого и родного.

— Деньги есть? — гаркнул хрипло.

— Давай ты поешь сначала…

— Деньги, сука, есть или нет?! — резко вскочил, опрокинув тарелку. Схватил с кресла мою сумку. Я подорвалась и пыталась ее вырвать.

— Что ты делаешь?!

— Ты такая же, как твоя мать, — зашипел он. — Вечно со своей жалостью! Подачки, да?! Принесла мне крошки, чтобы совесть у тебя чистая была? Сами в шоколаде, пока я в дерьме! Да пошла ты!

Он рванул сумку.

Мы сцепились. Он толкнул меня плечом — я отлетела к стене и не удержалась на ногах. Сползла на пол. На секунду мир поплыл, и вдруг мне снова девять: я сидела в углу этой же комнаты, в обнимку с потрепанным зайцем, слушала, как мама с папой ругались. Потом — хлопок двери, мамин крик. Я побежала в прихожую и увидела папу, уходящего в зимнюю ночь без шапки.

Я кричала, плакала, тащила его за рукав: «Папочка, не уходи».

А он тогда наклонился, поцеловал меня в макушку и пообещал: «Скоро вернусь, солнышко, только ты не плачь».

И я не плакала. Часами сидела у окна, дожидалась силуэта на улице, но он так и не вернулся в тот вечер. Больше никогда не вернулся.

А я больше никого никогда не ждала.

Он распахнул дверь, даже не обернулся. Пнул пакет с фруктами на ходу.

— Тварь, — бросил он напоследок и ушел.

Я осталась на полу. Руки дрожали. И я вдруг поняла: я все еще была той девочкой у окна. Только теперь знала точно: никто не возвращается.

Я шла обратно будто в тумане.

Ноги ватные, лицо опухло от слез, я даже не помнила, когда они начались. Дворы были пусты. Ветер шевелил волосы, как чужие руки, и я вздрагивала.

Опустилась на холодную железную скамейку в сквере, кутаясь в шарф. Воздух был резкий, кусал за щеки, ветер гонял сухой снег вдоль тротуара. Я не чувствовала пальцев в тонких перчатках, но сидела неподвижно, втянув плечи: усталость придавила.

— Девушка… — рядом остановилась женщина с коляской, в очках, запотевших от мороза. Щеки у нее были красные. — Присмотрите минутку? В аптеке ступеньки, не подняться с малышом.

Я машинально кивнула. Она благодарно улыбнулась и, шаркая сапогами по утоптанному снегу, поспешила прочь.

Я осталась одна с коляской. Белая ткань ее была усыпана снежинками. Я наклонилась и заглянула внутрь.

Малыш в теплом комбинезоне, с пухлыми щечками и крохотными варежками лежал закутанный в мягкий плед. Губы были влажные, а черные глаза блестели, как угольки. Он захихикал, звонко и искренне, и на миг мороз перестал ощущаться. Сердце стукнуло так больно, будто сжалось в кулак. Черные глаза, яркие, блестящие. Он смеялся, размахивая ручками, и я видела в этом смехе… Рому. Того мальчишку из автомастерской, с таким же взглядом, как у этого младенца, только взрослым и измученным.

Я невольно протянула руку и коснулась его маленькой варежки. Он ухватил мой палец крепко, как будто не хотел отпускать. Горло сжалось. Морозный воздух обжег легкие, но внутри стало еще холоднее.

— Какая красивая мамочка… — раздался вдруг тихий голос сбоку.

Я подняла голову. Передо мной стояла пожилая женщина в теплой шали, с авоськой в руках. Ее глаза светились добротой.

— И сынок у вас прехорошенький, — добавила она, заглядывая в коляску. — Видно, на папу похож. Смешливый, темненький… — Она перекрестила коляску и пошла дальше, оставив меня сидеть в оцепенении.

Слезы обожгли глаза мгновенно. Они замерзали на щеках, щипали кожу. Я сглотнула, но ком в горле не исчез. Малыш все еще сжимал мой палец через ткань варежки, смеялся и что-то лепетал, а я ощущала себя пустой и сломанной.

Женщина вернулась, благодарно кивнула, забрала у меня коляску и ушла по заснеженной улице, оставляя за собой цепочку следов.

Я сидела одна, с озябшими пустыми руками и гулкой болью в груди. Незнакомой, ноющей. Снег падал крупными хлопьями, таял на моих ресницах. Я даже не поняла, отчего вдруг мне стало так тошно…

Ключ дрожал в пальцах. Замок не поворачивался. Я всхлипнула, ударила по двери, как капризный ребенок.

Дома было темно.

И тихо.

И пусто.

Я скинула пальто не дойдя до вешалки. Просто уронила его на пол. Обувь осталась на пороге.

Я брела по квартире, как во сне, и не знала, куда деть руки. Шла, натыкаясь на углы. Как будто в первый раз оказалась здесь. Все казалось ненастоящим: мебель, стены, я сама. Села на пол прямо у стены. Обняла себя за плечи. Хотела закричать, но голос не выходил.

Возможно, я потеряла единственного человека, который любил меня искренне. Он не вынес «красивую чистенькую девочку». Он смело рванул за кулисы, но испугался того, что увидел. Он тоже не захотел остаться.

Все как всегда. Ведь у меня есть дар: все хорошее на меня не налипает. А если и налипает, отваливается само собой…

Телефон лежал на полу, молчал. Я опустилась рядом, будто у мертвого тела. Холодный паркет прилипал к коже, но это был единственный осязаемый признак, что я еще есть.

И вдруг почувствовала, что все, что было мной, медленно уходило. Тонкими струйками вытекало из-под кожи, из глазниц, из треснувших ребер. Душа стекала в щели пола, оставляя после себя только пустую, расколотую оболочку.

И лишь под утро, когда стены начали светлеть, а тело слегка дрожать от холода, я поняла, что так больше не могу.