Цветы барбариса

Эпизод 42. Ты или принимаешь правила, или ломаешься

Рома

Полгода спустя

Камера была рассчитана на восемь человек, но нас было семеро. Стены выкрашены в серо-голубой, потолок пожелтел от времени. Швы между плитами проступали как рубцы.

На окнах решетка, за ней еще одна, крест-накрест. Свет тусклый, лампа под потолком, защищенная металлическим коробом. Горела круглосуточно, потому что выключателей у нас не было. Только дежурный мог вырубить, если разрешат.

Моя койка в углу, в нижнем ряду. Матрас тонкий, как прокладка под клапанной крышкой, с продавленной серединой. Простынь с номером. Одеяло коричневое, с катышками. Подушка будто набита болтами. Я складывал ее втрое так хоть шея не затекала. Под кроватью табуретка, таз и сменка. Все строго по распорядку.

На стене доска объявлений, на ней: распорядок дня, молитва, список дежурных. Ни фотографий, ни рисунков: не положено.

Шкаф один на всех, железный. Там форма, мыло, зубная щетка, тетрадь для писем. И выданное зеркало, пластиковое, с мутным отражением.

У каждого своя кружка, алюминиевая. На дне царапины, имя или инициалы. Чайник один. Еда в пластиковых бачках, по часам. Завтрак каша, обед суп и макароны, ужин перловка или картошка с рыбой. Хлеб черствый, но съедался весь. Не потому что вкусно.

Санузел в камере за перегородкой. Бетонный пол, дырка с ободком, бачок с веревкой. Раковина одна, мыло общее. Туалетная бумага роскошь. Заменяли газетой, если приносили.

Утром подъем в 6:00. Строевая проверка, уборка, завтрак, потом на работу.

Я работал в прачке. Это не швейка, не столярка, там чище, но воняет хуже. Химия, сырость.

Помещение было как подвал: низкий потолок, серые стены, вентиляция гудит круглосуточно. Пол постоянно мокрый, скользкий. По углам ржавые сливы. С потолка капало. Пар стоял такой, что иногда казалось, дышишь кипятком.

С утра погрузка. Белье из бараков, рабочая форма, постельное. Тюки в мешках подписаны маркером: отряд, дата. Сначала сортировка: грязное, рваное. Все руками.

Потом стирка. Машины старые, «Примы» и «Ритмы», как в армии. Грохотали, будто сейчас взлетят. Порошок выдавали по норме, но его всегда не хватало.

После отжим, сушка, глажка. Утюг промышленный, тяжелый, как танк. Кто неаккуратный — обжигался. Я обжег запястье в первый же день, пока не научился держать рукав правильно.

Руки были вечно в трещинах, ногти синие, ладони в бельевом крахмале. Иногда пальцы почти не разгибались, а кожа саднила от хлорки.

Отдельная линия — дезинфекция. Там белье для ШИЗО и карантина. Работали в перчатках, масках. Запах: хлорка, потом горячая ткань, потом ничего: нос переставал чувствовать.

Рабочий день с восьми до шестнадцати. С перерывом на обед. В комнате отдыха облезлая скамейка и чайник, которому сто лет.

Разговоров мало. Все знают, что лучше молчать. Работай и не спрашивай.

Вернулись в отряд — ужин, проверка, личное время до отбоя. Кто-то читал, кто-то писал письма. Кто-то просто смотрел в потолок.

Раз в неделю баня. Два раза в месяц звонок. Раз в два месяца свидание, если повезет.

Жизнь по секундам. Все по распорядку. Все строго.

И главное правило: не выделяйся. Не лезь.

Там, внутри, ты или принимаешь правила, или ломаешься.

Я выбрал первое.

Я не жаловался. Жаловаться, все равно что трахать свою боль в лицо. Бесполезно и тошно.

Я звонил только матери. До суда вообще не связывался с ней, пусть бы думала, что я в Питере. Но дело было громкое, она узнала от знакомых тут же.

На свидании я едва ее узнал. Постарела. Из-за меня.

И плакала так сильно.

Когда день совсем тянул кишки, я писал.

Письма.

Ей.

Хотя знал: не отправлю, не буду ломать ей жизнь. Да и куда слать-то?

Она пошла дальше. А я остался на месте.

На дне.

Но писал.

Потому что иначе рванет.

«Варька,

Сегодня был дождь. Даже тут он идет. Но существует только каплями на решетке. И не пахнет озоном. Дождь здесь пахнет ржавчиной и мокрым бетоном. Тень от решётки ложится на пол клеткой, будто в неё заперт даже дождь. Ты бы, наверное, сказала: «вот так драма, Ромашка». Я все еще помню, как ты произносишь это слово. Кажется, оно живет у меня под ребрами».

И я все еще помнил ее пальцы у меня на груди.

Вот и жил.

Слушал, как замки щелкали. Как кто-то орал на коридоре.

А внутри было тихо.

Пугающе тихо.

Потому что все, что шумело во мне, я отдал ей.

И теперь внутри была пустота.

Как отработанный бак.