Цветы барбариса

Эпизод 44. Больше не приходи сюда

Рома

…Я напишу тебе письмо,

В нем будет ровно двадцать слов…

Я сидел в прачке. Мастер кивнул на таймер: пять минут перерыва. Я вытер руки о штаны, пошел к умывальнику. Только повернул за угол — навстречу оперативник. Молодой, с такими глазами, будто ему все заранее осточертело.

— Липский, тебя заведующий вызывает. Живо.

Я ничего не сказал, просто пошел. В голове сразу прокрутились варианты: дисциплинарка? Письмо от матери? Перевод?

Когда вошел, заведующий канцелярии даже не поднял головы.

— Поступил запрос на краткосрочное свидание, — бросил он и протянул лист.

Я взял бумагу.

Прочел.

И будто током ударило.

Макеева Варвара Александровна.

Какого хера?!

У меня в горле пересохло.

Я перечитал еще раз, как будто глаза могли ошибиться.

Она.

Она нашла меня.

Я сжал лист, будто мог выдавить из него хоть один ответ.

Как узнала вообще? Блядь.

Сюда ей лучше не соваться, это место не для нее.

В глотку будто гвоздей натолкали.

— Хули встал? Подписывай, — лениво выплюнул заведующий.

Я положил лист на стол.

— Не. Не подпишу.

Он пожал плечами, ему похер.

— Свободен. Отказ зафиксируем.

Весь день потом как в дыму. Машины гудели, пахло порошком и влагой, кто-то ругался рядом, но я все слышал как сквозь стекло.

Она пришла.

Зачем тебе все это, мать твою?! Живи свою новую спокойную жизнь, почему лезешь в это дерьмо? Теперь это только мое дерьмо, Барбариска. С тебя хватит.

Когда увидел ее ссадины тогда, в ванной, все думал, вот бы мог забрать себе ее боль.

Теперь мог.

Через неделю меня снова вызвали.

Тот же кабинет, та же папка. Только заведующий на меня теперь смотрел дольше, чем обычно.

— Повторный запрос. Упрямая баба у тебя.

Я молчал.

Смотрел на лист.

Не на буквы, в них.

Как будто мог увидеть там ее лицо.

— Давай уже, не мычишь ли телишься, — выплюнул.

Я взял ручку. Подписал.

Почерк будто не мой. Дерганный. Неуверенный. Кривой.

Как будто голова не знала, что делает рука.

Отдал лист.

Развернулся.

Вышел.

Я узнал на следующее утро: свидание завтра в 10:00. Комната номер восемь. Краткосрочное. Через стекло.

После обеда меня все еще трясло. Не так, чтоб со стороны было видно, просто внутри потряхивало, как будто мотор завелся и никак не глох.

Руки дрожали.

В отряде все было как всегда. Кто-то играл в домино, кто-то мыл полы, кто-то врал, что «на воле уже ждут».

Я молчал. Спрашивать никто не стал. Тут не принято.

Взял зеркало. Пластиковое, карманное, выданное в санитарке.

Смотрел на себя.

Глаза как будто старше на десять лет. Щеки чуть впали.

Слово «встреча» звучало как приговор. А с ней подавно.

Как не сдохнуть, когда увижу ее снова? Как смотреть на нее сдержанно? Что говорить?

Ночью не спал.

Лежал на спине, смотрел в потолок, где тень решетки от окна дрожала, как от воды.

В соседней койке кто-то всхрапывал. В коридоре прошел дежурный. Где-то капала вода.

Я думал обо всем сразу:

Как она выглядит сейчас?

Что скажет?

Простит ли?

Ненавидит ли?

Думал, что надо бы что-то сказать нормальное. Не «привет» и не «прости», а что-то… настоящее.

Но в голове только тишина. И слово: «ждать».

Будто это все, что у меня осталось: ждать ее.

Под утро уснул на полчаса. Проснулся с ощущением, будто у меня больше нет кожи. Только сердце, и то наизнанку.

Восемь сорок.

Я уже был готов, в робе, с расчесанными ладонью волосами и лицом, которое не знал, как держать.

Сотрудник ФСИН проводил меня до комнаты номер восемь. Дверь с металлическим косяком, табличка сбоку: «Краткосрочные свидания».

Там уже ждали.

— Заходи. По левую сторону. Разговор через трубку. Не прижиматься.

Я молча кивнул.

Зашел.

Ее внутри я ощутил всем телом, как только открылась дверь. Она заполнила все собой, как когда-то меня самого. Светлые волосы. Знакомый профиль.

Шагнул.

Сел.

Поднял глаза.

И — все.

Меня срубило. Без предупреждения. Как будто током прошило изнутри и отключило все лишнее.

Она сидела напротив.

Через грязное покоцанное стекло.

Живая. Настоящая.

Моя.

В теплом свете, с распушенными от влажности волосами, в пальто. Васильковые глаза, как в памяти, только больше. Глубже.

Уставшие.

Она не улыбалась. И я не улыбался.

Мы просто смотрели.

Как же больно, сука.

Потом она взяла трубку.

Я тоже.

— Привет, — сказала тихо.

Ее голос как теплая вода.

Я прижимался к трубке, чтобы она звучала ближе.

Чувствовал запах ее духов.

Блядь, я тосковал как собака.

Какая же она была красивая. Вот бы можно было хоть пальцы ее потрогать. Я скучал по временам, когда мог набрасываться на нее. Когда она стонала подо мной.

— Варька...

Пауза. Вечность.

Кажется, я забыл, как дышать. В синих глаза задрожали слезы. Она прижала трубку к губам.

— Ты выглядишь... — она замялась.

Я хмыкнул. Не получилось усмехнуться, только воздух носом вышел.

Она склонила голову. Смотрела, будто в глаза мои ныряла.

— Мой Ромка…

И все. Больше ничего не надо. Будто и не было этих месяцев между нами.

— Я думала, ты не подпишешь.

— Не ходи сюда, — сказал я и натужно сглотнул. Я не знал, как говорить с ней. Меня все еще накрывало от ее присутствия. Я думал о ней так много…

Она прижалась лбом к стеклу.

— Знаешь, какой ты?

— Какой? — я сжимался.

— Мой.

Я зажмурился. Сильно. Чтобы не сорваться. Чтобы не сказать все, что рвется.

— Я больше не подпишу. Не приходи, сказал.

Она выдохнула. Стекло запотело. Хотелось потрогать ее. Как же сильно хотелось.

— Почему ты мне не рассказал?

— Это больше тебя не касается.

Она нервно рассмеялась и выпрямилась.

— Со мной порядок, — соврал я, — не думай обо мне. Как ты устроилась?

— Рома, заткнись, заткнись ради бога! — она потерла лицо рукой. Вытерла мокрые глаза. Я видел, как дрожат ее тонкие пальцы. — Я ждала тебя, — она прикусила губу. Я крепче сжал трубку, — знаю, сказала, что не буду, но… ждала… — пожала плечами как-то разбито.

— Варя, послушай-ка меня, — я легко ковырнул пальцем стекло, привлекая ее внимание, — здесь как в пионерском лагере, — я ухмыльнулся, — не нужно беспокоиться. Все не так страшно, как кажется, — я даже не хотел вспоминать все дерьмо, что произошло со мной за это время. — Ты убедилась, что я в норме, возвращайся домой. Не ходи сюда. Дерьмовое место для тебя. У нас с тобой все закончено давно, — я потер глаза. Сука, ненавижу это.

— Женись на мне, Ром.

Я отнял руку и уставился на нее. Что в голове у этой ненормальной?

— Блядь, Варя, — я выдохнул и закрыл на секунду глаза.

— Я серьезно, тогда нам будут положены долгосрочные свидания, и мне не надо будет проходить круги бюрократии каждый раз, чтобы увидеть тебя. Так можно, я узнавала…

— Ты не слушаешь меня, — я покачал головой, не дав ей закончить. — Не майся дурью, иди домой! Вали отсюда! — я заорал.

— Угомонился! — инспектор гаркнул. Я выдохнул.

— Или ты уже женат? На этой? — она поморщилась и сверкнула глазами. А я вспомнил то единственное свидание с Яной еще в изоляторе. Она плакала и причитала. Что не сможет быть с таким, как я. Что не может поверить, что я так хладнокровно убил человека. Я пошутил, что стоило ударить его ножом под ребра, было бы не так хладнокровно. Она не оценила и больше не пришла.

— Все, Варя, мы с тобой идем разными дорогами.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Нет больше Яны.

— Какая жалость, — она довольно улыбнулась.

Шельма.

Моя до одури.

— Это не важно. Не приходи сюда больше.

Я сидел, вцепившись в край стола так, что костяшки белели. Грязное стекло между нами мутным слоем глотало ее образ, и все равно она прожигала меня насквозь. Подняла палец, провела им по стеклу, медленно, будто щупала мое лицо, рисовала меня на этой проклятой прозрачной стене. Улыбалась сквозь слезы, и от этой улыбки хотелось завыть.

— Скажу кое-что странное, — ее голос дрожал, но в нем было столько тепла, что у меня желудок сжался. — Хочу, чтобы у нас была семья, Ромка.

Сердце подскочило, выстрелило в горло. Я замер, будто меня ударили током. Голос отняло. Я едва смог прохрипеть:

— Что ты несешь? — жар кинулся к лицу. Лоб в поту. Она сумасшедшая, ей-богу.

— Так я верну тебе то, что отняла. А ты дашь мне то, чего у меня никогда не было… — она поджала губы, глаза блестели.

— Варя… — я шептал ее имя, будто это могло остановить безумие, которое она творила со мной.

— Я только с тобой так хочу. По-настоящему… — она смотрела вниз, смущенная, и от этого слова резали меня острее, чем любые ножи. Мотор внутри пинался, крушил меня изнутри, будто готов был выломать грудную клетку и выпрыгнуть прямо к ней.

— Ничего, что я… тут? — я провел языком по пересохшим губам. Она подняла на меня глаза.

— Я подожду. Ради маленького мальчика с черными глазами.

Я дернулся, как от удара током.

— Какого, блядь, мальчика?

— Сына, — выдохнула она. И в этот миг земля ушла из-под ног. Я едва не завалился со стула. — Нашего.

Кипяток взорвался в венах. Сердце рванулось куда-то вверх.

— Какой нахрен сын? Ты пьяная? — голос мой был сорванный, хриплый. Я не знал, смеяться или реветь. От нее вообще не ожидал такого.

— Я хочу от тебя ребенка, — она наклонилась к стеклу и прошептала. Щеки стали красные. Елки-клапаны. Она серьезно.

И это было самое охрененное, что она мне говорила.

— Варя, блядь… — выдохнул беспомощно. Что ты делаешь?

— Я знаю, я такой себе вариант для семьи, — ноготь ее ковырял столешницу, маленькое дрожащее движение.

— Я не хочу, — выдохнул я резко, пока не сорвался, пока не разрыдался прямо здесь, у всех на глазах. — Ни тебя, ни семьи с тобой.

Слова били как нож. По ней. По мне.

Горько, противно во рту, будто глотал ржавые гвозди.

Ее глаза метнулись ко мне, полные растерянности, отчаяния.

— Если ты так гонишь меня от себя… — она глотнула воздух, сдерживая слезы. — То это жестоко. Мы и так хлебнули достаточно дерьма, может, хватит уже?! — крикнула, голос сорвался — Хватит! — она ударила по стеклу, истекая слезами.

И тут конвоир рванул к ней.

— Ладно-ладно! Да не надо! — я подорвался, сердце ерзало в глотке. — Не трогай! Девчонка же! — я запаниковал. Против них у меня не было ничего. Я уже усвоил. Я не смогу защитить ее.

— На выход! — он схватил ее за руку, как куклу.

— Нет! — Варя вырывалась, глаза полные паники и любви. — У нас еще два часа! Пусти!

Я прильнул к стеклу, будто мог прорваться сквозь него, вырвать ее из этих здоровенных лап.

— Да блин! — я едва дышал, голос был сорван. — Какого хера?!

— Я буду писать тебе каждый день, — сипела она, ее взгляд впивался в меня, удерживал. Я видел, как ее тянут, а она рвалась ко мне изо всех сил, пиная ногами воздух. Светлые нити волос облепили лицо. — Я люблю тебя, Ромашка!

Мягкий голос, дрожащий, родной до боли, до чертей в глазах.

— Прощай, Барбариска… — я сглотнул и отвернулся. Только так мог заставить ее отпустить. Лучше уйти самому, чем смотреть, как ее дергают из стороны в сторону. Если продолжит настырно рваться ко мне — этот верзила точно наставит ей синяков.

— «Я напишу тебе письмо, в нем будет ровно двадцать слов…» — вдруг пропела она за спиной. Голос ломался, но я услышал каждую ноту. Как в том караоке в Твери…

И все внутри разлетелось на куски.

Не оборачивайся, Рома.

Только не оборачивайся.

Не смей.

Я зажмурился и сжал кулаки.

А потом ее голос стих.

Камера встретила меня глухим холодом и тухлой сыростью. Железная дверь лязгнула, будто хохотнула в лицо, и захлопнулась за спиной. Металл дрогнул, замок щелкнул — и я снова был в своей клетке.

Я завалился на койку и рухнул на спину, упершись глазами в облупленный потолок. Ничего не видел, кроме ее лица, ее пальца на стекле. И этих слов… про семью. Про пацана с черными глазами.

Гаечный ключ мне в глотку. Я глотал воздух, который казался отравленным. Хотел вырвать из себя это ноющее горько-сладкое чувство.

Сквозь маленькое зарешеченное окно пробивался тусклый свет, разрезая пол на серые, как пепел, полосы. Казалось, что я лежу на дне могилы.

Каждую ночь, когда весь этаж вырубался, меня начинало потряхивать. Все время видел ее, как улыбалась сквозь слезы, слышал, как голос у нее дрожал, когда пела…

И каждый раз меня ломало, будто я переживал все заново.

Здесь это было западней: кроме воспоминаний о ней ведь ничего и не было. В этих стенах ничего не происходило, размышлять было не о чем.

Во мне была только она.

Сны были тяжелые, вязкие, как болотная трясина: я видел, как она уходит вдаль по питерской набережной, в желтых цветах барбариса, а я ору, захлебываясь собственным криком, но не могу дойти до нее: цепи на ногах режут кожу, ржавые, тяжелые, как мои грехи.

Просыпался в холодном поту, глотая ржавую пыль камеры.

Смотрел на зарешеченный квадрат неба, и в груди ревело.

Нахрена сказала мне такое? Как теперь ее отпускать?

И когда колония оживала, шумела голосами, гремела мисками, я молчал, как проклятый.

Я любил ее так сильно, что готов был терпеливо гнить здесь, только бы не втягивать ее в этот ад.

Но она решила иначе.

Упрямая.

Писала.

Короткие колючие письма.

Слова раздирали до крови. Отпечатывались в голове и крутились в черепной коробке даже во сне.

Она мучила меня. Не отпускала никак.

Я обещал себе не читать. Но как только приносили очередной конверт с запахом ее духов, я был готов рвать его зубами, жадно вытаскивая бумагу.

Я знал их наизусть, но все равно перечитывал снова и снова.

Я хотел, чтобы она шла дальше без меня.

Чтобы забыла меня. Но забывать сам не хотел. Я за нее держался.

За фото, что она клала в каждый конверт. Свои фото. Маленький кусок ее мира, в который я уже не мог попасть.

На фоне вывески магазина, на набережной, в откровенном белье, без него. Сука.

Бесило, что эти фотки видели другие, когда вскрывали переписку. Теперь каждый новый конверт сопровождали сальные шуточки и свист. Мне было срать.

Я ждал ее писем. Как одержимый. Ждал, что она снова появится между строк.

Что увижу эти глаза, пусть даже только на фото. Часами рассматривал жадно каждую деталь: складку на ее футболке, линию шеи, выбившуюся прядь волос.

Я не отвечал. Ждал, что однажды ей надоест.

Боялся, что надоест…

Шесть лет — слишком долго. Я не буду просить ее ждать меня. Не буду просить не забывать. Пусть строит свою жизнь. Она заслужила счастливую свободу. Именно ради этого я здесь.

Месяцы в колонии текли, как грязная жижа под ногами. Воняло железом и хлоркой, казалось, даже воздух здесь прогнил. Я думал, что тоска по ней сожрет меня изнутри, что сердце само заглохнет и перестанет колотить по ребрам. Но, черт возьми, оно только крепче дубасило, и чем дальше, тем сильнее.

Я видел ее в каждой тени, слышал ее голос в ржавом скрежете дверей, чувствовал запах ее кожи в паршивом, пропахшем потом белье. Хотел выть, ломать стены, кричать ее имя.

Она, как назло, не переставала писать. Слала запросы на свидания, но я не подписал ни одного. Ей пора было уже идти дальше без меня.

Но упрямая девчонка никак не сдавалась. И я согласился на последнее свидание. Нужно было дать ей понять, что так дальше нельзя.