Цветы барбариса

Эпизод 31.А я все искал ее запах в промерзшем воздухе января

Рома

День первый.

Плелся домой. Там еще осталось немного ее. На простынях, на подушках, что пахли ее теплыми висками и нежной шеей. Я хотел этот запах. Знал его наизусть, знал, что разорвет нутро к чертовой матери.

Я не успел сунуть ключ в замок, как дверь нырнула внутрь. Яна смотрела на меня из коридора. Улыбнулась даже.

— Я ужин приготовила.

Я ввалился и быстро разделся. Квартира выглядела иначе. Пахла иначе. Хлорка?

Я на секунду застыл и бросился в комнату.

Кровать застелена. Форточки нараспашку.

Дернулся и сорвал плед с дивана.

— Я сменила белье на чистенькое. Хорошо будет спаться.

Сука. Сука. Сука.

Сдавил плед пальцами.

Она выгнала из моего дома даже ее запах.

Варя будто ускользала от меня снова и снова. Я бежал со всех ног, но оставался на месте.

Я едва сдержался, чтобы не завопить. Не хотел пугать Яну. Повернулся и обессиленно опустился на край дивана. Потер лицо в какой-то беспомощности.

Это все? Вот так закончится?

— Ее больше нет, — Яна села на колени на пол у моих ног. Я вскинул глаза. — Она и не нужна тебе, — погладила мои щеки. — Теперь, когда мы ближе, ей не нужно заменять меня. Никому не нужно. Только ты и я.

Желание завыть усилилось.

— Пора отпустить ее. Отпусти, мой хороший, — она гладила и гладила мои щеки. Я уже перестал чувствовать их. Не хотел чувствовать. — Я очень тебя люблю.

Она смотрела в мои глаза с надеждой. Ждала, пока привычно отвечу тем же. Ждала, пока я молчал. Ждала, пока я пытался не заорать. Ждала, пока наращивала слезы.

Заснул в одежде, обняв подушку, как обнимал ее: намертво. Проснулся от того, что сердце пиналось в грудной клетке, будто кто-то изнутри кулаком херачил: «вставай, ищи ее, тупой ублюдок!»

А где искать? Где, мать его, искать?

Она испарилась. Растворилась, как иней на горячем капоте.

День четвертый

Яна осталась у меня. Хер знает, зачем. Я не гнал. Мне было насрать, если честно.

Она ходила по квартире как привидение, а я — как труп, который еще дышал, но уже вонял изнутри.

Я гнил от безнадежности, я разлагался.

Она слабо улыбалась. А я слышал, как в голове скрежещет металл, будто тормоза рвутся на повороте.

Не туда свернул, Рома. Сбил сраную жизнь насмерть.

Иногда она прижималась ко мне ночью.

Тихо, как кошка.

Тело к телу.

А я — пустой.

И все, чего хотел, найти ее. Или тихо сдохнуть.

День седьмой

Я смотался в Тверь, к ее подружке. Это была моя последняя надежда.

Стоял в дверях, как попрошайка. Обувь была измазана солью и грязью, в висках стучало.

— Ты знаешь, где она? — голос сорвался, будто я по раме ключом скрежетнул.

Девчонка в смешных очках посмотрела с жалостью. Она поняла все сразу. Замялась, припала плечом к дверному косяку.

— Я думала, она с тобой укатила. Не звонила больше, — она помолчала немного. Расстроилась, видно было. — Зайди, я отдам твои вещи, раз пришел, — ее глаза немного потеплели. Наверное, выглядел я жалко и отчаянно.

Я как дикарь хищно осмотрелся в поисках следов ее присутствия. Не знаю, что хотел найти. Что-то про нее.

— Это ж твое вроде? — сложила на диван стопку моих шмоток. — Сейчас пакет принесу, — она вышла за дверь. Я не видел: уперся шальным взглядом в резинку для волос, что выпала из свитера. Дернулся в рывке, схватил ее из-под стула, прижал к лицу. Ей пахнет. Твою мать.

Я подыхал.

Всунул в карман перед тем, как девчонка вернулась.

Провела меня до двери.

— Слушай, — она заставила меня обернуться. Встала и ковыряла ногтем облупившуюся краску на двери ванной, пока я натягивал ботинки. — Варя, она… хорошая. С виду такая дерзкая, а так… ранимая, — она лепетала себе под нос. Я смотрел на ее вязанные цветные носки, в которых смущенно шевелились пальцы. — И ты что-то да значишь для нее. Она тут без тебя… загибалась, — подняла глаза и шмыгнула носом. Хорошая девчонка. — Ты ей… нужен. Пожалуйста, только не обижай ее. Пожалей ее, если вдруг решишь сделать больно…

У меня глотка слиплась. Так паршиво стало. В своей голове я видел белую Варю в багровой луже на своем кафеле. А потом вспомнил, как смотрел ей в глаза в больнице, когда она вычеркнула меня. Вот бы все рассказать как на духу, чтобы девчонка обматерила меня хорошенько, а лучше отлупила этими дурацкими носками. Но я только ссыкливо опустил лицо.

— Не пожалел, значит, — голос ее стал горьким и сиплым. — Тогда не ищи ее. Ты больше никогда ее не увидишь.

Я вскинул глаза, чувствуя мурашки, царапающие шею сзади, а девчонка только молча открыла мне дверь, чтобы проваливал.

День десятый

Работать не мог. Ни хера не мог. Стоял над движком и тупо таращился, будто впервые в жизни видел карбюратор. Пальцы забыли, как держать ключ.

Я был уже не человек с тех пор, как она сказала, что я ей не нужен. Обломок. Обгорелый. Прокопченный.

Подыхал. От бессилия. От тоски, мать ее.

И каждый день без нее мне медленно наждачкой отесывал сердце.

Кровь. Мясо. И пусто. Пусто, сука.

И я точно знал: мне пиздец.

День четырнадцатый.

Бар внизу. Я надрался в пятницу знатно. Дешевое бухло. Вонючее, горькое, как яд.

Кто-то криво глянул. Что-то рявкнул.

Я сорвался, врезал, получил в ответ. Все по классике.

Мы катались по грязному липкому полу, как бешеные псы, пока нас не вышвырнули на улицу.

Я сидел с разбитым носом на тротуаре, харкая кровью и не чувствуя боли. И ржал, как заведенный.

В ту ночь блевал страшно. Дешевой водярой и кровью. В тот самый таз, в котором стирал ее вещи.

День семнадцатый.

Город стал капканом.

Брел по улицам.

Толпа, шум, лица. Я привычно ловил силуэты.

Вдруг показалось, она. Светлые пряди. Знакомый изгиб спины. Высокие шпильки сапог…

Рывок к плечу: чужая.

Каждый раз сердце падало в желудок, как железное грузило.

Я искал ее голос во дворах. Я ловил ее отражение в витринах.

Мне казалось, она за спиной. Оборачивался — и снова никого.

Я сходил с ума.

Ее словно и не было никогда. Как будто Варя — галлюцинация.

Светлая, злая, теплая, настоящая.

День двадцать первый

Домой вернулся с бокса уже заполночь. Поплелся в кухню и тупо встал у окна. На подоконнике желтел барбарис. Я перебирал пальцами листья. Бессознательно. На автомате.

На крючке висела ее кружка. Я смотрел. Потом потянулся. И вдруг сорвал и швырнул в стену.

Белая керамика взорвалась о кафель, хрупкий кусок памяти. Осколки разлетелись, но легче не стало.

День тридцатый

А потом…

Потом началась какая-то херь. Мозг сдался, принял, что ее больше нет.

И только тело по-прежнему тянулось за ней, как раненый пес, который все равно идет по следу хозяина, волоча разбитые лапы.

Иногда я ловил себя на том, что обнюхивал воздух — искал ее запах.

Она вынула мое сердце, сунула в карман и ушла, прихватив с собой.

А я все искал ее запах в промерзшем воздухе января.