Цветы барбариса

Эпизод 34. Это никогда не закончится, да?

Варя

Он горько отрешенно кивнул и подошел к окну. Его потряхивало, грудь ходила ходуном.

А моя сжалась так, будто в нее воткнули охапку спиц.

И я сорвалась.

Подскочила, врезалась в него сзади грудью, телом. Уткнулась в спину. Горячую, трясущуюся. Пахло им. Соленым потом. Болью. Живым. Этот запах разорвал внутри все, что я пыталась склеить.

Я впилась в его футболку так, что пальцы свело судорогой, ногти вжались в ткань.

Он молча стиснул кулаки, когда я обвила его руками за живот и вцепилась, царапая его сквозь ткань.

Он попытался отнять мои руки, но я держала крепко и упрямо тянула к себе.

Он резко повернулся.

Глаза… Господи. Его глаза. Покрасневшие, с настоящими слезами, какими я их не видела никогда.

— Не надо, Рома, — прошептала я, взяв его лицо в ладони, чувствуя, как под ними дрожит его кожа.

Он дышал рвано, зверем. Будто боролся, и со мной, и с самим собой.

— Ты мне нужен, Ромашка…

Он застыл. Черные выразительные ресницы дрогнули.

— Блядь, Варя… — выдохнул тяжело, словно что-то в нем сломалось от усталости. Как будто он тысячу лет тащил на плечах глухую тоску, и сейчас, наконец, сбросил ее на пол.

Рванул меня на себя, уткнулся лицом в макушку. Стал дышать медленно, жадно, тяжело, будто вдыхал меня. Цеплялся, будто я спасение.

— Так хуево без тебя, — сипло выдавил он. Голос на срыве. Как будто рвался изнутри сквозь бетон. Его трясло всем телом. Не плакал, просто вибрировал, будто жилы рвались. — Ну почему так хуево?!

Он поднял голову, встретил мой взгляд глазами. Воспаленные, дикие, настоящие.

Сломанный и упрямый. Мой.

Вдруг раздался звонок в дверь.

Резкий. Нервный. Как пощечина.

Я вздрогнула, сердце бухнуло в ребра.

Оставила его и направилась в коридор.

Повернула замок. Дверь распахнулась — и Андрей ворвался ураганом, оттесняя меня вглубь квартиры.

— Ах ты, сука, — выплюнул сразу с порога. — Вот ты где. Устроилась, значит.

Я отступила назад.

— Ты думала, я тебя не найду? Думала, не узнаю что ты слила меня Марку? — он шагнул вперед. — Ты мне все испоганила!

— Я свою часть сделки выполнила, а ты меня кинул!

— Ты ради бабла и мать родную продашь! Алчная дрянь! Зачем связался с тобой, надо было просто продолжать тебя трахать и все на этом! На большее ты не способна!

— Да пошел ты… — начала, но не успела договорить.

Сначала его взгляд потемнел. Потом вспышка. И боль. Вся левая сторона лица пошла огнем. Я пошатнулась, схватилась за стену.

— Ты получила по заслугам, сука! — взревел он, занося руку снова.

Но тут его взгляд метнулся мне за спину.

Я повернула голову.

Рома.

Разъяренный. С бешеными глазами и рваным дыханием.

— Ты охуел?! — зарычал он и кинулся на него.

Удар.

Андрей отлетел на стену. Рома ударил снова. В живот, в челюсть. Тот захрипел, но Рома не остановился. Каждый удар как раскат грома. Андрей захлебывался. Пытался разогнуться, но Рома схватил его за грудки и впечатал в стену:

— Вернешься — ноги переломаю. Гнида.

Я обхватывала себя руками, дрожала, лицо горело от тяжелого кулака. Я не сводила глаз с Ромы. Он был злой, дикий.

— Пошел вон, — прорычал он.

Андрей, спотыкаясь, почти выкатился за порог.

— Я с тобой еще не закончил! — уже на площадке он обернулся и ткнул в меня пальцем.

— Закончил, закончил, нахер пошел! — Рома захлопнул дверь.

Я дышала часто, неровно. Щека пульсировала, будто под кожей взорвался осколок. Рома шагнул ко мне.

— Порядок? — его голос был хриплым, рваным. Он аккуратно, но настойчиво повернул мою голову, осмотрел щеку. Его пальцы были горячими, ладонь дрожала.

Я глянула на него сквозь слезы и кивнула. Он стиснул зубы. В глазах пульсировало бешенство, мокрое, дикое, звериное.

— Пошли, — рявкнул. Дернул за руку. Я споткнулась о собственные ноги и пошла следом. Он втащил меня на кухню, усадил на стул, хлопнул морозилкой, вытащил пакет замороженных овощей, обмотал в полотенце и прижал к моей щеке. Холодило кожу, но внутри жгло.

— С ним ты тоже спала?

Я опустила глаза. Молча. Горло сжало, как хомутом.

— Ой, блядь… — он рвано выдохнул. Разочарованно, будто я снова все испортила. — Это никогда не закончится, да?

Он откинул голову и покачал ею, как будто кто-то ударил его под дых. Глаза были стеклянными. Впервые за все это время мне стало по-настоящему стыдно за свою жизнь. Хотела бы я быть другой. Для него. Ветеринаром, например.

— Сколько их таких? — он нервно хмыкнул. — Десяток? Два?

— Не твое дело, — обиженно выплюнула я, не поднимая головы. Сердце колотилось. Хотелось спрятаться от его удушающего взгляда.

— Я спрашивал уже. Тогда ты соврала. — Он приблизился, навис. — Спрошу еще раз. Что ты сделала?

Я сжалась вся внутри. Стала крохотной. Как в детстве, когда отец орал за разбитую чашку, а я пряталась в шкафу и надеялась исчезнуть.

Он не имел права. Но я устала. Устала бояться. Врать. Прятать осколки под ковром.

И я вылила на него всю правду. Без прикрас. Без оправданий. Словно плеснула в лицо кипяток. Все как было. Пусть с этим делает теперь, что хочет.

Он слушал. Молчал. Даже когда я закончила, не шевельнулся. Тишина резала по ушам, будто кто-то включил на максимум белый шум.

Я теперь была ему противна. Чувствовала каждой порой.

Изнутри рвался нервный смешок, истеричный, горький, выжженный. Но я проглотила его. Пусть хотя бы сейчас я буду тихой. И взрослой.

Он отошел от меня. Встал у окна, уперев напряженные ладони в подоконник. Пальцы побелели. Вся его спина была как один зажатый нерв.

Я смотрела и смотрела на него. Пока не поняла очевидного: он не справится. Со мной и моим дерьмом. Этот порядочный милый мальчик сломается подо мной.

Никто не справлялся. Почему вообще решила, что он вывезет?

Он дает тебе ложную надежду на хорошее и настоящее. Ты разрушаешь его.

Никто не в выигрыше.

Тебе надо его отпустить.

Я стиснула пальцами край стола.

— Иди.

Он не шевельнулся, все так же смотрел в окно.

— Иди, Рома.

Я уперла мокрые глаза в неподвижный силуэт. Черт, я так не хотела прощаться с ним.

— Пошел вон! — я вскрикнула.

Он обернулся. И направился в коридор.

В груди у меня будто что-то лопнуло.

Он молча натягивал ботинки.

— Не скажешь ничего?! — голос сломался. Запекло нутро, будто в брюшную полость вылили уксус. Он вот так откажется от меня? — Серьезно? — я шагнула ближе. Глаза защипало. Я выплюнула смешок.

Он молчал и молчал.

— Ну прости, что я не она! — выкрикнула, как камень метнула.

Он выпрямился. Замер.

— Не твоя целомудренная девочка-ветеринар! — завопила, что было голоса. — Я хотя бы не пыталась никого прикончить! — иду дальше в своем отчаянии.

Но он не оборачивался. Меня разрывало.

— Женитесь на благочестивых, а траехаете других. Ты такой же, как они! — я выплевывала свой яд, морщась от собственных слов.

Рома не отвечал. Не смотрел на меня больше. Кажется, ему даже видеть меня было противно. Меня уже трясло. Я теряла его снова. И, кажется, в этот раз насовсем.

Потому что все хорошее рано или поздно само отваливается…

— Урод ты, Рома, понял?! — я отшатнулась. — Ну и вали к ней! — я захлебывалась обидой на него.

— Запри за мной дверь. Не впускай никого, — произнес сухо, не оборачиваясь.

И просто… вышел.

А я осталась с этой болью, раскаленной, бурлящей в груди.

— Ненавижу тебя! — я взвыла и стукнула ногой в дверь.

Он не вернулся больше. Ни в тот день, ни в следующий.

Ни через три.

Я бродила по квартире как неприкаянная. Считала шаги от двери до окна. Не понимала, что происходит. Его тупое бегство никак не вязалось с его полными тоски глазами. А может, я просто пыталась найти ему оправдание?

Что ж, видимо, я совсем его не знала.

Ночами лежала на спине и слушала стук собственного сердца. Он отказался от меня. Молча выбросил на помойку, как все. Осознать это было мучительно. А принять никак не выходило.

Хотелось выброситься в ночь босиком, найти его, вцепиться зубами, спросить за все и посмотреть в его лживые глаза последний раз…

На четвертый день я не выдержала.

Пошла в мастерскую.

Дверь скрипнула, выпуская спертый воздух металла и масла. Я знала, что найду его здесь: он один засиживался допоздна со своими шестеренками.

— Привет, — я остановилась, приметив знакомый затылок.

— Привет. — Он стоял у верстака, сутулясь. И даже не обернулся. — Что хотела?

Я почувствовала, как во мне закипает все. Кровь, слезы, ярость.

— Рома. Давай поговорим.

— Ну, говори.

Гнев шумел кровью в висках.

— Ты слился, в курсе?!

— Замотался я, — пробурчал невнятно.

Вранье. Какое тупое дешевое вранье.

Я пошла к нему.

— Вот как, — в голосе дрожала обида.

Он молчал.

— Я… я больше не нужна тебе? — с трудом выдавила из себя. — Давай, скажи, что Андрей был прав. Что я дрянь, подстилка, которой ты брезгуешь. Скажи, что пожалел о каждом дне со мной.

Он стиснул ключ в руке, металл звякнул об стол.

Я стояла за его спиной. Содрогаясь от боли. Сжав кулаки, чтобы не взвыть или не вмазать ему.

— Что ты городишь? — зарычал.

— Ты ведь так теперь думаешь, да? И что я жалкая врунья! Да, я такая! Постыдилась признаться! Хотела казаться лучше! Хотела… подходить тебе хоть немного, — я задыхалась.

— Варя, иди домой, — глухой голос.

Мое горло стягивало, как удавкой. Я едва дышала.

— Я ждала тебя. Каждый сраный день. Не смей никогда заставлять меня ждать тебя! — органы опалило будто.

— Хорош, — он медленно выпрямился. Мне казалось, я сейчас сгорю. Я хотела ударить. Хотела укусить. Вцепиться ногтями в плечи и разорвать его в клочья. Но я просто стояла. Вся как нерв.

— Ты отказался от меня.

Мой голос сломался.

— Заткнись! — он ударил ладонями по столу и выдохнул.

— Подлец ты, Рома, каких поискать.

Он уронил голову на грудь и качал ей из стороны в сторону.

— Уверена, ты никогда не искал меня, просто треп…

Он взвыл, вдавливая кулаки в стол.

— Что такое, я раскусила тебя? — я гневно вытерла мокрые глаза. — Я все поняла. Это конец. И ладно. Но будь мужиком, в глаза скажи.

— Блядь, Варя…

— Посмотри на меня! — я толкнула его в спину. — Посмотри!

И он обернулся.

А у меня подкосились ноги.

Лицо его было разбито: скулы в багровых ссадинах, под глазом расползся кровоподтек, губа рассечена. Все опухшее, чужое. Только глаза мои. Родные. Оставались такими же живыми, как в ту ночь, когда он стоял под фонарем, укутывая меня в пальто.

От неожиданности и его устрашающего вида я непроизвольно сглотнула.

— Рома, какого… случилось? — сорвалось шепотом.

Он не ответил. Только упирал в меня свой взгляд, упрямый, горький, пульсирующий гневом, и почти стыдом.

Он не хотел, чтобы я его таким увидела.

Он прятался не от меня, от своей уязвимости.

— Забей, — он отвернулся и снова занялся своими железяками. Я подскочила и потянулась к нему.

Он перехватил мою ладонь

Горячо. Зверино. Словно если я еще скажу хоть слово или шевельнусь, он сломается.

В нем дрожала злость, усталость, сдерживаемый рев.

— Нахрена ты пришла? — хмурился. Я высвободила руку и коснулась ссадины на его щеке. — Варя.

Я потянулась и поцеловала его разбитый подбородок. Он опешил. Я воспользовалась его замешательством и легко проскользила губами по ссадине на скуле.

— Что ты делаешь? — прохрипел, но руки уже нашли мою талию.

— Залечу их все, каждую, — я не слушала. Его дыхание сбилось. Кадык дернулся.

Я целовала его лицо, переходя от царапины к царапине. Губы дрожали. От непривычной нежности щекотало в области солнечного сплетения. Ого, как это приятно.

— Хорош, — его трясло. А я уже не могла остановиться. Пальцы на его горячей шее. Я легко поцеловала его разбитую губу. Коснулась языком.

Он распахнул рот и схватил мои губы. Мы целовались взахлеб, возбужденно, жадно. Он оттеснял меня назад своим телом, пока я не уперлась во что-то спиной. Это оказался капот машины под тентом.

Рывком подсадил меня, одной рукой подняв за бедра. Стянул с меня пальто. Рука проскользила вверх между моих бедер, бесстыдно задирая платье. Я послушно откинулась на спину, чтобы он мог касаться меня. Сапоги упали к его ногам. Тонкие колготки скользили по лодыжкам вместе с бельем. Ловкий. Он целовал мои колени.

Разделся, а потом стянул мое платье через голову.

Черт, надеюсь, нас здесь никто не застанет в это время.

Он опустил меня обратно на спину. Пальцы ласкали меня, выдавливая сдавленные стоны.

— Так ты хотела, когда пришла сюда первый раз? — он отнял пальцы и вошел в меня. Я вскрикнула, прогибаясь в пояснице. Нет ничего лучше этого, клянусь. Он сжал мою шею. Губы нашли мою грудь. Я застонала. Он ускорил темп, врезаясь в меня привычно сильно.

Я скучала. Скучала. Скучала.

Я дергалась под ним, задыхаясь от удовольствия. Подавалась навстречу бедрами, отталкиваясь ладонями. Пальцы снова скользнули между моих бедер. Это было невозможно терпеть. Я зажмурилась и до боли прикусила губу. Он хрипло дышал, это заводило еще больше. Дергал на себя мои бедра влажными ладонями. Я чувствовала испарину на пояснице, груди, шее. Вода стекала из-под изгибов колен и локтей, а еще по бедрам от его прикосновений.

Я чувствовала приближающуюся разрядку. Он всегда добивал меня. Толчки сильных бедер, крепкие руки на талии, его шумные выдохи сквозь широко раскрытый рот.

Я дернулась и заорала. Меня будто током прошибло. Он захрипел, пока я унимала разряд под кожей. Черт, как же приятно он пульсирует внутри. Я позволила себе стонать от него такого. Плевать. Мне было так хорошо, так чертовски хорошо вот так под ним. Я готова была сдохнуть, только бы пережить это еще хоть раз.

— У тебя самые красивые соски, что я видел, — он наклонился и обхватил один губами.

— Дурацкий комплимент, Ромашка, — я хотела засмеяться, но только застонала от прикосновений его языка.

— Похер, — он слегка прикусил кожу, — не одевайся, я хочу еще, — его подрагивающие пальцы снова ласкали меня, через секунду я почувствовала их внутри. — Блядь, — он уперся лбом мне в грудь и тяжело выдохнул. — Как же я скучал по тебе, — уводил пальцы глубже. — Я без тебя подыхаю, Барбариска.

Он ласкал меня долго и мучительно, набираясь сил, а потом снова вошел в меня, сжав зубами мою грудь. Я была вся мокрая и еще не восстановила пульс, но чувствовать его снова было чертовски приятно.

И я знала, что сейчас у нас будет больше времени. Я кричала, я звала его по имени, задыхаясь. Я теряла контроль. На взводе сыпала грязными словечками, от которых он только ускорял темп и хрипло рычал. Он был только мой в эти минуты.

Мой.