Цветы барбариса

Эпизод 33.Мое. Мое. Мое

Рома

Я держал ее и не понимал, как протянул этот месяц.

Твою ж мать, она была настоящая. Живая. Вся дрожала у меня в руках.

Худая, трепетная, горячая.

Родная.

Гребаный болт, Варька моя…

Я прижал ее к себе. Сильно. До боли. Хотел вжать в грудную клетку, чтоб не сбежала.

Пахла, как раньше: сладким, теплым, знакомым, что сводило меня с ума.

Засунул нос в ее волосы, закрыл глаза и сжал еще сильнее.

Мое. Мое. Мое.

И подумать не мог, что сегодня, закинув Яну в ветеринарку, увижу ее в ресторане напротив. Жизнь, мать ее.

Лифт остановился, я не сразу понял. Двери распахнулись, и нам пришлось оторваться друг от друга.

Она держала меня за руку.

Я знал, что сейчас будет.

Знал по ее пальцам. По дыханию. По взгляду.

Квартира аж на восемнадцатом этаже. Я вошел — и будто шагнул в другой мир.

Чисто, глянцево, пахло дорогим и чужим. Пахло той Барбарой, которую я не знал.

Воздух между нами был натянут, как провод под током. Варя сняла пальто, повесила в шкаф, и я все смотрел, как двигается ее спина под светлой кофтой. Хрупкая. До боли знакомая.

Дверь щелкнула за мной — и я остался внутри.

Она обернулась. И я больше не видел комнаты. Ни мебели, ни света, ни чертова пола под ногами. Только ее.

Стоял, трясущиеся руки в карманах прятал, будто мне плевать. А сам сгорал. Хотел разодрать себя, чтобы не чувствовать. Или ее, чтобы она меня почувствовала.

Она подошла. Близко. Слишком. Глаза огромные, губы дрожат, пальцы не знают, за что схватиться. Я увидел в ней то, что искал месяц: тоску. Голод. Меня.

— Хочешь… воды? — спросила она.

Я кивнул. На автомате. А потом протянул руку и поймал ее за талию. Тонкая. Сломанная. Она не отпрянула. Не остановила. Только закрыла глаза и выдохнула.

Я наклонился к ней, вдохнул запах, тот самый. В голову ударила вся боль, как будто гаечным ключом огрели.

— Варька, — прошептал ей в висок.

Она обняла меня. Хорошо, вот так хорошо.

— Пиздец, как мне тебя не хватало…

Сердце будто разорвалось от нее. Хлынула кровь.

Я шагнул и вдавил ее в стену своим телом. Не нежно, по правде. По-настоящему. Меня размотало. Я зарычал. Настоящий, животный звук вырвался изнутри.

Схватил за затылок, прижал ко лбу.

— Ты меня похоронила, слышишь? Ты, блядь, закопала меня! — прохрипел я. Она всхлипнула. Дернула губами. Запрокинула голову. И тогда я ее поцеловал. Не легко. Не медленно. Не уверен, что еще так умел. А как зверь. Голодный. Как будто из заточения вырвался. Она выгнулась, впилась в плечи, податливо таяла в руках. Больше ничего не надо было. Я целовал ее как в последний раз. С языком, с зубами, с болью. Я не знал, как сдержать себя. Рвало на части.

Я увлек ее к дивану.

Мы спотыкались, дрожали, пуговицы летели куда-то в темноту. Я рвал на ней одежду, будто вырывался из собственной могилы. Она хватала меня за плечи, за шею, цеплялась, будто тонула.

— Не отпущу, слышишь, — прошептал в ключицу. — Никогда, блядь. Даже если взвоем оба друг от друга.

Она выгнулась подо мной — и я вошел. Не секс, возвращение с того света.

И только когда она лежала подо мной, вся мокрая, вся моя, с растекшимся макияжем и сбитым дыханием, я понял: я дома. И плевать, где это. Хоть в аду. Если она со мной.

Грудь вздымалась в такт моему дыханию. Губы приоткрыты. Глаза бездонные. Синие, вымытые слезами.

Я не слезал. Держал ее за талию. Пальцы будто вросли в кожу.

— Нахера ты так со мной? — выдохнул я ей в шею.

Она чуть шевельнулась. Но молчала.

— Я искал тебя. Как придурок. — Горло жгло.

Она немо вздохнула. Я уткнулся лбом в ее ключицу и продолжил:

— Хотелось вздернуться. — Я зарычал.

Она потянулась и гладила меня по голове и лицу.

Я приподнялся на локтях, глянул на нее сверху вниз. Она смотрела в меня. Прямо. Без щита. Губы дрожали. Как же я скучал по этим глазам.

Почувствовал, как от боли и тоски выламывает грудь.

Мы лежали, молча. Она гладила мою голову. Я сжимал ее запястье, будто якорь. Если отпущу — утону. К черту все. Пусть хоть мир треснет. Лишь бы она была. Хоть на этом гребаном диване. Хоть вот так, среди поломанного счастья и запаха, которого я не знал месяц, но не забыл ни на секунду.

Мы уснули. Клянусь, я давно так крепко не спал. Этот месяц вымотал меня, я просто провалился, утащив ее за собой.

Когда глаза открыл, она ровно сопела в моих руках. Сжал посильнее.

— Полегче, медведь, — пробурчала, не открывая глаз.

— Извини, не хотел разбудить.

Но все равно не отпустил.

Она открыла глаза и… улыбнулась мне. Гребаный болт, наверное, так ощущается сраное счастье.

— Хочешь, я покормлю тебя? — она погладила меня по щеке. Черт, как же я тащусь от этой ее нежности. И от этого сонного лица. — Я задолжала тебе немного гостеприимства.

Я не сдержался, притянулся и клеймил губами ее щеки, лоб, глаза. Она хихикала и морщилась под моим дурацким порывом. Плевать. Я навалился на нее всем телом. У меня мурашки под кожей бегали от этой девчонки.

— Ну Ромашка… — мило хныкала сквозь смех.

А у меня чуть сердце не встало от этого дебильного прозвища. Я нашел ее губы, жадно захватил в свои. Сука, как же хорошо. Дрожащие руки блуждали по ее горячему после сна телу. Она гладила мой затылок.

— Если рассчитываешь на завтрак, слезь с меня, мне надо в душ, — щелкнула меня по носу, хихикнув. Я отпустил. Хоть и страшно не хотел.

Она суетилась у плиты, так буднично, так нежно, как будто мы не были в полном дерьме. Розовая футболка спадала с плеча, короткие шорты еле прикрывали зад. Босая. Бля.

Она не знала, что я смотрю. А я как дурак впитывал ее присутствие. Жадно хватал каждое ее движение.

Я вцепился в чашку, как в спасательный круг, и просто смотрел, как шлепали по полу ее ступни.

Как волосы непослушно падали на лицо, а она то и дело заправляла их за ухо.

Как двигалась, плавно, будто в танце. Будто мы не были разорваны на куски. Будто были вместе.

А я знал: она не вернется ко мне. А я не останусь здесь.

Но сердце все равно пиналось: «останься, придурок, побудь с ней немного».

Я поедал ее глазами. Каждое движение рук. Каждый вдох.

На сковородке шкварчали яйца. Тостер выстрелил хлебом, будто предупредительный в воздух: «очнись, гребаный романтик, это не твоя женщина».

Она поставила передо мной тарелку.

Будто обычное утро. Не то, в котором я сдохну, как только выйду за эту дверь. Не то, в котором она останется ждать другого мужика. Не то, в котором мы хер пойми кто друг для друга.

Я не притронулся.

— Варь… — голос в горле хрипел, как ржавый выхлоп. — Поговорим?

Она не обернулась.

— Вчера ж говорили.

— Не, говорил я.

Я помнил, что она ничего не ответила. Ни слова. Это разрывало нутро. Она подошла и села напротив.

Между нами легла тишина. Неуютная, серая и липкая, как остывший пепел.

— Ты не ешь, — говорила ровно и спокойно, и от этого спокойствия меня колотило.

— Варя, блядь… — волк во мне выл, когтями царапал ребра.

— Что ты хочешь услышать? — глаза нырнули в чашку, спрятались.

— Тебе нечего мне сказать? — слова скребли горло. Кадык будто воздух перекрыл.

Она молчала. Мучительно. Невыносимо.

— Ты не простишь меня, да? Не можешь, — я стиснул зубы.

В ответ тишина. Мне хотелось схватить ее за плечи и трясти, пока из нее не посыпятся слова.

— Ты с ней спал? — ее ноготь ковырял ручку чашки, будто пытался содрать с меня кожу.

Я взорвался, воздух в груди вспыхнул бензином.

— Серьезно?! Это?!

— Конечно, спал, — фыркнула. — Она же должна была тебя удержать.

Я сглотнул. Молчал. Тупо было говорить, что это ни хрена не значило. Что я не хотел ее даже. Пусть это и было правдой, но любое оправдание звучало бы… как блевотина.

Она кивнула. Сука, кивнула будто приговор вынесла.

— Хочешь, чтобы рассказал, как трахал ее? — меня вздергивало в воздух, как цепь под током.

— Не хочу, — мотнула головой. Голос потухший.

— Да брось, тебе же нравится про нее со мной тереть! — скалился, зверел.

И тут она подняла лицо.

Слезы. Настоящие. Из-за меня.

Мне будто гаечный ключ в глотку протолкнули. Ей было больно. Также, как и мне. Смахнула слезы резким движением, встала, отвернулась к мойке.

— Она теперь живет с тобой?

— Хорош уже, Варь… — я вскочил.

— Живет?! — заорала, ладони в стол вдавились, будто хотела расколоть его.

— Да.

И тут смех ударил по ушам. Разрывающий, безумный.

Как крик. Нет-нет-нет, я уже знал, что это плохо.

Я кинулся к ней, схватил за плечи, хотел прижать, успокоить. Она выскользнула, как вода сквозь пальцы.

— Благодаря мне вы сблизились, надо же. Я рада. Охренеть как рада, — всхлипывая, вытирала лицо.

— Вранье.

— Вранье — приходить ко мне и говорить, как подыхал без меня, пока трахал ее! — голос сорвался на визг.

— Варя, тормози.

— Ты мудак, Рома! — она кричала, как будто этим могла выцарапать меня из себя. — Мудак!

Я схватил ее. Стиснул.

— Мудак, — я припал щекой к ее горячей макушке. — А ты кто? А? Давай, скажи, что тебя не трахал этот кучерявый из ресторана!

— О, ты даже не представляешь, как он хорош в постели, — она ядовито зашипела.

— Закрой рот, — я тряхнул ее за плечи.

— Он превосходный любовник, — она швыряла в меня слова, буравя взглядом.

— Да заткнись уже! — внутри рвалась пружина.

Она взвыла и оттолкнула меня. Я дернул ее на себя и вернул к груди.

— Ты такая дура, блядь, — я целовал ее пульсирующий висок, пока она рыдала на моем плече, вцепившись пальцами в футболку на спине.

Мы были два идиота, мокрых, трясущихся, больных.

Я опустил голову. Смотрел ей в глаза.

— Поговори со мной, Варька. Пожалуйста.

Она все еще молчала. Сильная, красивая, с глазами, полными льда и огня.

Взял ее руки в свои.

— Мы в полном дерьме, Барбариска. Но с тобой я хочу еще. Хочу весь твой бардак, все твои закидоны, твои волосы на раковине.

Она уныло ухмыльнулась.

— Хочу тебя всю.

— Как ее? — улыбнулась так горько.

— Это другое, Варь, — я покачал головой. — Она не выдержит. Оставить ее и уйти — самое простое. Ты думаешь, я струсил? Нет. Я, я будто в ответе за нее. Я разрушил ее, ты видела сама, как могу теперь бросить одну? Я знаю ее с детства. Она держалась меня всю жизнь, как… младшая сестра.

— Младших сестер не трахают, Ром, — она нахмурилась. Я выдохнул. — И что дальше? — она подняла на меня глаза, как будто выстрелила. — Ты ведь никогда не оставишь ее.

Правда полоснула по животу.

Я молчал. И она молчала.

Потом я хрипло выдавил:

— А ты оставишь это? — я обвел глазами комнату. — Ради меня откажешься? Променяешь на убогую хрущевку?

Я, блядь, знал ответ. И она тоже.

— Вот видишь, Ромашка… — она выдохнула. Горько улыбнулась. Слезы стояли в глазах. — Мы никогда не выберем друг друга. Поджала губы. Сука, почему так тошно? — Нас друг для друга мало, выходит.

Больно стало дышать. Пусть замолчит.

— Недостаточно, чтобы что-то менять, — она коснулась моей щеки, как прощения просила. Или отпускала. Не понял.

Я качнул головой. Что она несет?! Чушь собачья!

Я, сука, как бездомная псина, хвостом бью, когда она просто смотрит на меня. А без нее глохну, мать ее. Не живу. Не ем. Не сплю.

Недостаточно, сука?!

— Не, Варька, не так. Это я просто тебе не нужен.

Она заламывала пальцы. Кусала губы. Но… молчала.

Ни слова.

— В этой твоей новой жизни мне нет места. Пока ты тонула в дерьме — мое дерьмо тебя не пачкало. Там мы были одинаковые. А теперь чистенькая Барбара вернулась, — я выдохнул сквозь зубы, а она от моих слов вздрогнула, как от пощечины, — и ей Ромка больше не подходит.

Глаза жгло, будто бензин плеснули.

Что-то во мне рвалось, хрипело, ломалось на куски.

А она молчала.

Конец.

Пиздец.

_____________________________

Если тебе нравится история Ромы и Вари, дай знать лайком или комментом))