Цветы барбариса

Эпизод 21. Обратный отсчет моей гребаной жизни

Рома

Меня штробило от нее весь день. К херам рвало на части.

Я признался этой психичке в любви.

И мне было мало.

Меня подбасывало в воздух, когда она смеялась. Когда пела «жди меня, обреченно и, может быть, радостно». Когда запрыгивала мне на спину, чтобы повалить в снег.

Мы дурачились как дети. Я целовал ее холодные от мороза щеки. И горячую шею под шарфом. Она капризно сопротивлялась моей нежности. И тогда хотелось прижать ее еще сильнее.

Гребанный болт, как я отпущу ее?

Мы сидели за маленьким столом в углу. Теплый свет, пустое кафе, пара подростков с цветными волосами у стойки и какой-то стремный старик с шахматами.

Она смеялась, стуча ногой по ножке стула. То трогала мои пальцы, то вытирала салфеткой капли кофе, который проливала на стол в очередном порыве хохота, ненормальная.

Я просто смотрел на нее. Улыбался, как дебил. Ловил ее взгляд. Искрящийся, как сварка.

Хотел трогать ее до чертей, но не решался больше тянуть к ней свои лапы.

— Чего уставился, Ромашка? — сквозь смех пролепетала она.

Че она сказала? Так никто не называл. Слишком мило для нее. И для меня тоже. Вообще не про нас.

Я хотел возразить и швырнуть в нее скомканную салфетку. Но молчал.

Мне, сука, понравилось. Еще что-то только наше. Пусть и такое дебильное.

Да я буду для нее кем угодно, только бы не свалила.

Я подумал, что скорее она как ромашка. Забавная. Тонкая. Дикая.

И как же я, мать ее, влип в эту девчонку? По уши.

Она хохотала, глядя на меня, а я уже и не помнил, с чего.

Я запомнил бы обязательно, если бы знал, что это была последняя наша беззаботная минута. Что сейчас все рухнет и начнется обратный отсчет моей гребанной жизни.

Телевизор в углу мигнул и привлек мое внимание. Переключился на новости.

И я услышал то, что сбило нас обоих с ног:

— Сегодня в Москве в жуткой аварии погиб крупный столичный бизнесмен Марк Ермолаев. По предварительным данным…

Мир не просто остановился — он сжал мне глотку.

Варя резко выпрямилась и уставилась в экран огромными немигающими глазами.

Я вцепился в край стола. Пальцы выдали дрожь, которая пробежала от шеи до пяток.

Пиздец.

Уши заполнил гул, будто мотор глох прямо у меня в черепе.

Сердце билось, как пригоняемый молотком поршень. Виски в жару. Затылок стыл.

А в груди — короткое замыкание. Пустота разлилась внутри, как антифриз по полу гаража. Мутная, зеленая, ядовитая.

Гребанный болт.

Я убил его. Я, блядь, убил его.

Вся моя жизнь — в утиль.

И не только моя. Для кого-то его смерть стала трагедией.

У ублюдка была семья. Родители. А какие родители признают в сыне чудовище? Может, он даже был хорошим отцом. А если и не был… А дети, как ни крути, любят.

Иногда вопреки. Иногда по привычке.

Иногда за то, что сами себе придумали.

Я знаю.

Я, блядь, знаю, каково это, помнить только хорошее, когда всё остальное невыносимо.

Я заставил его заплатить… Но подходящая ли эта цена для его родных?

— Принесите водку, — сказала Варя официантке, не глядя. Я уставился на нее. — Двести.

Я должен был спросить у нее, что случилось. Чтобы не спалиться.

Но я выпал из обоймы. Смотрел, как дурак, как она заламывает тонкие пальцы.

Через минуту перед ней стояли рюмки. Она выпила одну.

Дернулась. Взяла вторую.

А потом залпом опрокинула третью и следом четвертую.

Я все еще не пошевелился.

Она смотрела в одну точку влажными глазами, пальцы сжимали салфетку до белых костяшек. Я ждал ее слез, крика, да чего угодно. Но Варя всегда была изломанной не как другие, и она… расхохоталась. Громко. Истерично. Смех как рвота. Так она извергала из себя боль…

Все уставились на нас. Варя уронила лоб на руки на столе и тряслась от смеха.

Я подорвался, швырнул деньги на стол. Схватил наши куртки, Варю за руку, и потащил к выходу.

Я и сам не мог оставаться в этом помещении ни одной гребаной секунды.

На крыльце я схватил ее и крепко обнял, втиснув в себя. Она все еще смеялась, как ненормальная, глотая слезы.

Мы сидели в машине. Долго. Молчали.

Стекла запотели.

Снаружи валил снег. За окном все белесое, мокрое, мутное. Как на старой отцовской видеокассете. Сраная балабановская хтонь.

Печка дула на полную, но жар до нас не доходил.

Не тот холод, чтобы согреться так просто.

Нутро промерзло.

Она сидела, обняв себя за плечи. Смотрела перед собой в лобовое пустыми глазами. Даже не шевельнулась. Только губы чуть подергивались. Как у ребенка, который пытается не зареветь.

Щеки раскраснелись, то ли от мороза, то ли от водки, а скорее, от всего вместе. Ее потряхивало. Потянулся к ее рукам. Ледяные.

Придвинулся и засунул их себе под свитер. Прижал дрожащие ладошки к голому животу. Она удивленно подняла свои огромные мокрые глаза. Шмыгнула красным носом и прижалась плотнее. Смешная, хотела бы ершиться, но там слишком тепло.

А у меня мотор пинался от ее рук.

Вытаращила на меня свои огромные мутные глазенки, а я подыхал. Гребанный болт, я ж сдохну без нее. Я хотел ее. Трогать. Целовать. Трахать. Да все вместе и сразу. Но вместо этого, потянулся к бардачку и достал пару мандарин.

Сидел и чистил. Ее пальцы все еще обжигали меня под свитером, но я терпел. Не трону ее.

Кормил ее дольками. Клал одну за другой в рот, как ребенку.

Она смеялась. Тихо. Пьяно.

— Если ты почистишь мне еще один, я точно влюблюсь, — прошептала она и откинулась виском на сиденье. Сидела полубоком и теперь гладила мою грудь под свитером. Блядь, так нечестно. Не могу уже терпеть.

— Барбариска, да ты уже по уши втрескалась, — пробормотал я и тут же прикусил язык. Не хочу я знать, что в ее башке.

Она вдруг дернулась и вцепилась в мои губы.

Твою мать. Я уже хватал ее руками, затягивая в себя, заглатывая, задыхаясь. Как будто мог с ней удержаться. Это чувство больное, ненасытное. Я бы трахал ее прямо там, и срать я хотел на прохожих.

Она бросалась в мои руки как дикая кошка. Издерганная. Хищная. А я знал: так она глушит боль. А болит сильно.

Черт, как же херово, но я сделал усилие и отстранился. Ничего хорошего не будет так. Облизал губы. Она смотрела удивленно и даже будто оскорбленно.

— Что, прям любишь? — она ехидно усмехнулась, а в глазах показались слезы. Я мягко погладил ее по волосам. — Рома, что ты пытаешься сделать? — капли поползли по ее щекам. — Что, кого любят, того не трахают? Этому тебя твоя святая невеста научила? — она обиженно поджала губы.

— Заткнись уже, — я поцеловал ее пульсирующий горячий висок. Упиралась. Сопротивлялась. Но и я не лыком шитый. Упрямо прижал ее к себе. Ее шипы уже привычно впивались в меня.

И она сдалась. Уронила лицо и прижалась щекой к моей груди. Там, где сердце, будто шибануло током.

— Откуда столько сраных мандарин? — пробормотала мне в свитер. — У меня будет диатез, — выплюнула смешок. Я поцеловал ее в макушку.

— У Сани жена на рынке торгует, подогнал нам с ребятами, — гладил ее по волосам.

Она молчала. Впивалась лицом мне в грудь. Таяла. Засыпала.

Я смотрел в окно.

Мир там черно-белый.

А внутри оранжевые пятна от корок мандаринов на коврике, сладкий запах цитруса и ее волос. Ну еще и тарахтение моего тупого сердца.

Когда она окончательно провалилась, я застегнул на ней куртку, подсунул под голову свою и усадил удобно на пассажирском.

Запустил мотор.

Она спала всю дорогу, свалившись на мое плечо. Лоб горячий. Щека терлась о мой воротник. Пахла мандаринами, спиртом и бедой.

Молча вывез ее из Твери.

Когда мы пересекли указатель «Москва», я сжал руль так, что кожа на обветренных костяшках едва не потрескалась в кровь.

Украл ее.

И назад дороги не было.

А она даже не проснулась.