Цветы барбариса

Эпизод 5. Мне его одного хватило, чтобы не сдохнуть

Варя

Я проснулась не как в романтическом кино.

Больно. Больно. Больно.

Тело ныло. Боль была тупая, вязкая, стекающая по внутренностям, как медленно пролившийся кипяток.

Как будто внутри все поменяло форму. Стало не моим.

Каждое движение отзывалось глухим ноющим эхом, в ребрах, в боку, в плечах.

Особенно трудно было дышать глубоко. Легкие будто сдавливало изнутри.

Кожа — вся — болела. Даже там, где не было синяков. Саднила. Жглась. Отвратительно.

Будто она натянута слишком туго, одно шевеление — и лопнет.

Но хуже всего пустота внутри. Не холодная и немая, а горячая и пульсирующая. Густая, липкая, растекающаяся где-то между животом и горлом.

Я помнила, где я. И чей это дом. Я помнила омерзительное чувство унижения, с которым переступила порог мастерской. Сильное. Настолько, что перебивало боль в теле. Я притащила ему свое отчаяние и безысходность. Принесла свои раны и свою боль. Он вышел ко мне, и я поняла, что, наконец, дошла. Мысленно я упала ему под ноги на холодный бетон.

И он подхватил.

Горячие черные глаза были полны участия. Мне было нужно только это. Мне его одного хватило, чтобы не сдохнуть. Ну и его теплых рук.

Я помнила, как они пахли.

Живым, честным, настоящим. Теплым железом, немного бензином. Терпкой горечью. Еще сухим и пыльным.

Возможно, я романтизировала. Спишем на вероятное сотрясение мозга.

Я была в чужом доме, в чужой постели. Без денег, телефона, документов, одежды. Что еще мне оставалось?

Вот так драматургия.

Но горькая правда была такова: моя прежняя жизнь закончилась в том сугробе у особняка Ермолаева.

Я не хотела шевелиться. Осталась лежать не открывая глаз. Только вдыхала запах его дома. Пахло Ромой. Его футболкой. Его кожей. Его руками. Он тоже был в этой постели, я помнила.

И еще пахло теплом. Запах, который не вдыхается, но чувствуется. Его тепло осталось со мной. Тепло, которое не спешило выветриться.

Да, Рома теплый. Смотрит тепло, тепло касается, тепло смеется. Боже, а я так замерзла.

Я лежала и дышала этим теплом.

Словно боялась, что если встану — исчезнет.

Я хотела, чтобы его запах остался со мной. В волосах, на коже, под ногтями.

А больше у меня и не было ничего.

Я распахнула глаза. На улице уже стемнело. Я проспала целый день. У него удобный диван и тяжелое одеяло. Перьевое, какое было у моей бабушки. В ее доме я спала лучше всего.

Я присела и увидела его записку. Улыбнулась и почувствовала, как заныли ссадины на лице. Хотелось умыться, но боялась увидеть себя в зеркале. Я не хотела смотреть на себя. Не хотела касаться. Хотела вывернуть себя наизнанку и отмыться.

Этой ночью он видел меня такой, какой я сама не хотела бы себя видеть. Ну, я ничего не потеряла: он и в лучшие дни меня не хотел. А такая картина не вызовет ничего кроме отвращения. Я нервно улыбнулась: захотелось сделать себе больно. Ссадина на подбородке тут же подыграла.

Вдруг открылась дверь. Я не без труда поднялась и вышла ему навстречу. Он стянул обувь и, вскинув голову, встретился со мной глазами. Черные. Горячие. Меня пробрало до костей от одного его взгляда. Я даже не поняла толком, что почувствовала. Какое-то колючее электричество под саднящей кожей.

Он смотрел на меня прямо и глубоко, сжимая в руках пакет. Его взгляд… возбуждал. Как глупо. Я поежилась, вспомнив, как жалко выгляжу сейчас со всеми синяками и в его домашней одежде. Опустила лицо как можно ниже.

— Привет, — после его голоса зашуршал пакет. — Ты как тут? — он несмело приблизился.

— Нормально, — я просипела. Голоса не было. Я закашлялась.

— Давай обратно в постель, — он совсем едва коснулся моей спины, увлекая меня в комнату.

Я больше не подняла на него глаз. Я давно так не стыдилась себя. Какое отвратное чувство. Я будто скукожилась. Хотелось стать невидимой.

— Только бы не воспаление легких, — укрыл меня одеялом. — Сейчас проверим температуру, — он стянул на ходу куртку и вышел.

Я попыталась возразить, но связки отказали мне в этом. Я не хотела, чтобы он возился со мной такой, хотела зарыться в одеяло с головой, спрятаться и уснуть.

— Давай, — он тряхнул градусник пару раз и протянул мне. Ртутный, надо же. Я послушно взяла, стараясь избегать его глаз и засунула подмышку. — Прижми хорошенько, я пока в душ схожу.

Я была в каком-то липком бреду, из которого меня выдернули его пальцы под футболкой. Он неловко коснулся живота и груди. Я медленно открыла глаза.

Рома стоял коленом на постели и склонялся надо мной. Одна рука его упиралась рядом с подушкой, вторая была под моей футболкой.

Меня обдало жаром в эту же секунду. Запах его тела защекотал ноздри и заполнил рот, которым я жадно втянула в себя воздух.

— Извини, ты уснула, я боялся, что выронишь градусник, давай заберу, — его голос тихий у моего лица. Клянусь, в эту секунду я испытала такое жгучее влечение к нему, что забыла, что выглядела и чувствовала себя так, будто по мне прокатился «Сапсан» в обе стороны.

— Не извиняйся, — зашептала, ненамеренно, выше не позволял голос, — последнее, на что это тело сейчас способно, так это вызывать сексуальный интерес, — я ухмыльнулась. Но было горько, признаюсь.

Он не отводил глаз. Всматривался, погружая этот горячий взгляд все глубже в меня. Я сглотнула и почувствовала явные прикосновения к своей груди. Он мягко поглаживал кожу большим пальцем. Дыхание дрогнуло и остановилось. Черт, возбуждение еще никогда не пронзало меня так мгновенно и беспощадно. В следующую же секунду он отстранился с градусником в руке. Я рывками вытолкнула из себя застрявший воздух.

— Почти тридцать девять, — он упер потемневший взгляд в шкалу, но я заметила, как покраснели его щеки. — Надо поесть и выпить лекарства, — он вышел из комнаты, будто сбежал от меня.

Наедине с собой я засомневалась в том, что почувствовала. Возможно, меня просто лихорадило.

Он вернулся с тарелкой. Сильно запахло жареным. У меня скрутило желудок.

— Я не хочу, пожалуйста, — я взмолилась и накрылась с головой.

— Ничего не знаю, выныривай, — он откинул с моего лица угол одеяла и плюхнулся рядом.

— Потом.

— Не спорь, у тебя сейчас очень мерзкий голос, не хочу его слушать лишний раз, — он очаровательно улыбнулся, и через минуту я, сама не поняла как, уже ела отвратительно жирные жареные сосиски, кусочки которых он подносил к моим губам на острие вилки.

— Никто никогда не кормил меня с рук, — я ухмыльнулась.

— Да брось, — он смущенно усмехнулся следом.

— Не чтобы накормить так точно.

Он взглянул на меня с искренним недоумением. Смешной какой.

— Прелюдия, Рома, прелюдия, — я улыбнулась.

— Ну да, — он смущенно кивнул, краснея. Теперь он отправлял мне в рот еду уже не так уверенно.

— Ты намеренно искупал их в масле? — я попыталась разрядить обстановку.

— Ты меня раскусила, Барбариска, — он протер большим пальцем уголок моего рта. — Сейчас тебе такое пойдет на пользу.

Он снова так назвал меня. В груди будто нарыв подернуло. Я застыла в его глазах.

— Почему так смотришь? — он изучал мои.

— Почему так называешь?

— Да само как-то, — он смущенно прочистил горло, — вырвалось. Не называть?

— Называй, — не знаю почему вдруг так запросто ему ответила.

— Супер, — он ковырял ногтем тарелку.

— Когда мне нужно уйти?

Он снова поднял на меня глаза.

— Сначала тебе надо выздороветь, — он вернул взгляд в тарелку. — Там разберемся. Давай, — он отставил тарелку и протянул мне таблетку со стаканом воды. Я выпила, даже не спросив, что за лекарство.

— Где ты спал эту ночь? — я лежала на боку и смотрела, как он стелил себе на кресле. Выпрямился и посмотрел на меня.

— Возле тебя.

— Нет, — я мотнула головой. — Ты спал со мной.

Он замер. Я видела отсюда, как блеснули его глаза.

— Не одно и то же будто, — наклонился и взбил подушку.

— Не одно и то же.

Он выпрямился, но не обернулся.

— Ты обнимал меня.

— Я хотел тебя согреть, — он повернулся и устало присел на подлокотник кресла, сцепив кисти в замок. Рассматривал свои пальцы.

— Я знаю. Поверь, я очень хорошо знаю, — слезы наворачивались, надо же. — Ты, ты предельно понятно тогда выразился.

Он поднял на меня глаза. Я не могла понять, что выражал этот взгляд.

— Я не стану больше так себя вести, — я увела глаза на секунду в стену. — Больше никогда не стану… приставать к тебе. Я уважаю твои границы и, и твои отношения, — я все еще смотрела куда-то в сторону. Стало так больно почему-то. Так омерзительно больно. — Ты прости.

— Порядок, — он перебирал пальцы.

— И я, я никогда не предлагала себя, — я поморщилась. — Да и зачем? Они брали сами, — я выплюнула какой-то нездоровый смешок, — порой им и согласие не было нужно, — я подтянула повыше одеяло. Я чувствовала его обжигающий взгляд почти физически. Только бы не заплакать. — Ты первый, кому я предлагала секс.

— Почему? — он сглотнул, я услышала по сдавленному тембру. Я не была уверена, стоит ли быть с ним откровенной, но все же продолжила:

— Я первый раз захотела кого-то так сильно, — я вдруг нервно рассмеялась.

— Ну да, конечно, — он выплюнул смешок следом.

— Так не было никогда. Как возле тебя. Меня пробрало насквозь. Импульс был такой мощный и такой хороший. Черт, как же здорово хотеть чего-то вот так, — я почувствовала слезы. — Это такое настоящее чувство, волнующее. Я такой живой себя ощутила, — слезы ползли по переносице на подушку. — Ты пах чувственной свободой.

— Я не очень понимаю.

— Не поймешь. Что такое ничего не чувствовать. Себя не чувствовать. Ты должен наполняться, а внутри вместо этого разрастается пустота. Раз за разом.

Я задумалась.

— Я просто хотела чувствовать. Тебя. Себя рядом с тобой. Я устала, что все меня трахают, — я рассмеялась почти истерически. — Нет, они трахают себя мной. Вот так правильно. Ты не чувствуешь, когда это начинается и когда заканчивается. Ты есть, но тебя нет. Это высасывает из тебя все, опустошает, уничтожает, Ром. Я хотела, чтобы кто-то увидел меня уже, — я закрыла глаза. — Чтобы сильно, чтобы до боли, чтобы чувствовать что-то…

— Ты никогда не занималась любовью?

— А есть разница? — я фыркнула.

— Значит, не занималась.

Я замолчала на какое-то время.

— Знаешь, меня никто никогда не любил, — слезы покатились по лицу, догоняя друг друга. — И я никогда не задумывалась об этом даже.

— Я тебе не верю.

— Я никогда не была единственной. Спала всегда только с женатыми, — я облизала губы. Он замолчал. — Я как запаска в багажнике, — я рассмеялась. — Но так легче и безопаснее. От тебя не ждут любви до гроба. И у тебя нет глупых надежд. Ты будто делишь ответственность пополам с той, другой. Вот и вся моя жизнь.

— А как же своя семья? — он был в замешательстве. Черт, мы будто в разных измерениях пребывали. Такие, как мы, никогда не поймут друг друга.

— Это не про меня. Это как застрять. Люди сходятся из-за личностной неполноценности, бытовой несостоятельности, порой социальной беспомощности, ну или денег.

— Люди сходятся из-за любви, Барбариска, — прошептал.

Я замолчала на какое-то время, переваривая его слова. Ну или просто впитывая тихий вкрадчивый голос.

Милый наивный мальчик.

— Я не любила никого. Ни разу. В это веришь? — я сглотнула слезы. Хорошо что было почти темно. — Не буду любить. Ни к чему хорошему не приводит. Просто слабость.

— Не получится так.

— Всегда получалось, — я ухмыльнулась.

— Однажды ты придешь к кому-то уязвимой.

Я резко повернула к нему лицо.

— Придется довериться. Дать о себе позаботиться другому. Так и с чувствами. Впускаешь кого-то второго в свое дерьмо.

Я молча смотрела перед собой.

— Уверен, ты просто не позволяла себя любить. Упиралась, — он улыбнулся.

— Чтобы тебя любили, в тебе должно быть что-то. Во мне ничего такого нет.

Он молчал, от этого я чувствовала себя еще гаже. Зачем вообще говорю с ним об этом?

— Ты ее любишь? — я вдруг выпалила и затаилась, словно ударила и отбежала.

— Люблю, — он выдохнул. А для меня воздуха не стало. Почему вообще спросила? Мне какое дело? — Летом женимся.

У меня так запекло в груди, что я просто замолчала насовсем. Я больше не хотела об этом говорить. Ни о чем с ним больше не хотела говорить.

— Я не собиралась тебя целовать тогда, — через какое-то время, когда он улегся на кресло и накинул на себя плед, я набралась смелости продолжить.

— Почему сделала? Вряд ли тебя соблазнил мой пропитанный соляркой комбез, — он улыбался.

Черт, он понятия не имел…

— Ты перепутал меня с ней. Твоя одна фраза, — я замолчала: голос оборвался. — «Родная, прости». Никто никогда не называл меня так. Ты даже не знаешь, как тепло и ласково произнес эти слова. У меня сердце сжалось, веришь? Так сильно сжалось, — я облизала сухие губы. — Я захотела быть ей, хоть на минуту, — я зажмурилась, и кожу стянуло так, что казалось, лопну по швам. — Мне отчаянно захотелось почувствовать, каково это, когда тебя любят. Как обнимают, как целуют, как касаются любимых. Ты притянул меня так крепко тогда, как что-то ценное прижал к себе. Меня никогда никто не прижимал к своей груди. Хватал, сжимал, но никогда с трепетом, как ты. Ты стал особенным, потому что даже по ошибке… пусть неосознанно, ты дал мне то, чего у меня никогда не было. Ощущение, что я любимая. Я украла это у нее. Ничего, у нее осталось много тебя. Годы прикосновений и поцелуев, тысячи теплых объятий, которых у меня не будет. Вот такая вот я жалкая, — я рассмеялась, упираясь лицом в подушку. Я хотела сказать ему, что отдала бы все за один раз с ним. Вместо этого я сказала просто инфернальную чушь: У вас, наверное, потрясный секс.

Он молчал, а я чувствовала себя глупо.

— У нас не было секса.

Я приподнялась на локтях и уставилась на него в полумраке комнаты. Вот так драматургия!

— Шутишь!

— Мы решили подождать до свадьбы, — его голос смущенный и сдавленный.

— Только не говори, что у тебя никогда никого не было! — у меня во рту пересохло.

— У нее не было, — он прочистил горло.

Я опустилась обратно на подушку и приоткрыла рот от удивления.

— Обалдеть! — я заговорила. — И сколько вы вместе?

— Почти год.

— У тебя год секса не было?! — я снова приподнялась на локтях.

Он промолчал.

Я упала обратно на подушку, выругавшись себе под нос. Этот парень — кремень. Он любимой женщины не касался, на что ты рассчитывала?

— Давай уже спать, — он перевернулся на бок. Кажется, этот разговор был ему неприятен.

— Там, в снегу под его окном я лежала как мусор. А я смотрела в качающееся небо надо мной и думала о том, как ты обнял меня там. Было и больно, и хорошо.

— Он выбросил тебя из окна?! — кресло скрипнуло от резкого подъема корпуса.

— Давай уже спать, — я закрыла глаза. Больше не могла говорить.