Цветы барбариса

Эпизод 26. Нежный мальчик ласково выпотрошил меня

Варя

Все было мягкое, как облака, и тихое.

Я шла босиком по бескрайнему полю, трава щекотала щиколотки, ветер гладил плечи.

Птицы кружили над головой, и солнце светило так ярко, что хотелось смеяться.

Я обернулась — никого.

И от этого почему-то стало спокойно.

Вдруг тишина треснула, как стекло, и издалека донесся резкий писк.

Я застонала — и поле исчезло, оставив только яркий свет и жгучую боль в боку.

Я проснулась в чем-то мягком, вязком как теплый кисель. Голова будто была надута гелием и готовилась улететь под потолок. Я моргнула. Веки были тяжелые.

Белый потолок, шум капельницы.

Я попыталась вздохнуть — в грудной клетке что-то протестующе потянуло. Я поморщилась.

Боль в животе взвыла, как сирена. Где-то сбоку, внизу, будто туда засунули раскаленную отвертку и забыли вытащить.

Я пыталась пошевелиться. Зря. Все тело отозвалось тошнотворным покалыванием в пальцах, противной ломотой в ногах, липкой дрожью под ребрами. Будто кто-то взял и выкрутил меня, как тряпку.

Где-то поблизости пискнул монитор.

В горле першило. Во рту было сухо. Горько.

Я попыталась повернуть голову: шея затекла, волосы липли к щеке. Пахло бинтами. И антисептиком.

Рана ныла. Каждый вдох отдавался в боку резким уколом. Как будто мое тело ругалось на меня, наказывало.

Будь все проклято. Особенно та сука с милым личиком.

В дверь кто-то вошел.

— Как себя чувствуете? — молоденькая медсестра приблизилась к кровати. Я хотела ответить, что чувствую себя как драная подушка после драки с крысами. Но не смогла: рот слипся.

Она достала из кармана фонарик и мягко коснулась моей щеки.

— Я вас узнала, — она улыбнулась, я недоумевала. — Шикарный разворот в «Elle» с рекламой белья.

Я попыталась усмехнуться. Получилось, как если бы смеялась елочная игрушка: треск в грудной клетке и ощущение, что сейчас рассыплюсь на блестящие осколки.

— Мне полагается вип-палата теперь?

Она рассмеялась и проверила капельницу. Я посмотрела на свои запястья. Тонкие, прозрачные, как фарфор. Вены — бледные нити. Жалкое зрелище. Все бы отдала, чтобы выглядеть сейчас как в том глянце.

— В жизни вы еще красивее, — она заставила меня рассмеяться и схватиться за повязку от боли. По канону она просто обязана была выдать этот дешевый лживый комплимент. Я не купилась, конечно. — Позвать его?

Я вскинула лицо и уставилась на нее.

— Парень, что с вами приехал. Беспокойный очень.

Я сглотнула. Медленно. Механизм гортани включился не сразу.

— Он здесь?

— Дрыхнет на стуле у дверей. Сказал позвать, как очнетесь. Мило, правда?

Я проследила за ее кивком на коридор. За мутной дверцей — сгорбленная фигура, куртка скомканная под щекой.

Сердце задергалось.

Тихо. По-бабьи. Я зажмурилась на секунду.

— Ваш? — понимающе подмигнула. Я помолчала.

— Мой, — неуверенно прошептала.

Меня почти склонило в сон, как вдруг дверь тихо скрипнула. Почти с извинением. Я не открыла глаз. Но сердце вдруг отозвалось на звук.

Заколотилось. Как бешенный заяц в грудной клетке.

Он.

Я знала это по его громкому пульсирующему молчанию. По тому, как замер воздух. По тому, как сжался у меня живот.

Он стоял у порога, будто боялся сделать шаг. Я не поднимала глаз, но чувствовала: смотрит. Пронзает. Исследует.

Шаги. Мягкие. Нерешительные. Как будто по минному полю.

Потом снова тишина. Тишина такая, в которой слышно, как трепещет дыхание. Мое. Его.

— Варя, — хрипло сказал он. Тихо. Так, будто выдрал это имя из своего горла.

Я посмотрела на него не сразу. Трусиха.

Взъерошенный. Губы покусаны в кровь. В мятой черной футболке, раздавленный, будто мир дал ему пощечину за нашу любовь. Справедливости ради, мне за нее досталось больше.

Куртка смята в кулаке, пальцы белые от напряжения. Он сдерживал что-то внутри, не давал себе сорваться. Только глаза… Черные. Без тормозов. И в них огонь и страх.

В руке бумажный стаканчик, пахнущий кофе и, кажется, карамелью. Может, заботой.

Он остановился. Глаза на мне. Я почувствовала их кожей. Даже там, где бинты.

— Барбариска, — выдохнул он. Глаза налились такой нежностью, что я едва не отключилась снова.

— Привет, — хрипло сказала я и моргнула, чтобы не расплакаться. Глупо же: выжила и реву. Поздравьте меня: я истеричная живучая идиотка.

Он поставил дрожащий стакан на тумбочку и подошел ближе. Встал так, будто боялся прикоснуться. Ресницы дернулись. В глазах паника, вина, любовь.

Неуверенно опустился на край кровати. Уткнулся лбом в мою кисть на простыне, неуклюже, неловко. Звучно выдохнул. И замер.

— Прости меня, Варька. Я… я…

Он не знал, за что извиняться первым.

А я не знала, что ответить.

Извиниться тоже? За то, что пришла не вовремя в его жизнь? Не в то время, не к тому мужчине пришла. За то, что полюбила, вот так неосторожно.

Зажмурилась. Потому что все, что рвалось внутри, хотелось выплеснуть на него. И обнять. И ударить. И кричать.

— Я чуть не сдох там, Варь. Просто сдох, если бы…

Он не договорил. Встал. Начал ходить по палате, как зверь в клетке. Его рвало на части. Он выл внутри, и этот вой отдавался во мне.

— Я все думаю: если бы остался… — он запнулся. — Да блядь!

Я смотрела, как он ломается. Как пытается дышать. Как держится из последних сил, чтобы не упасть передо мной.

Я протянула к нему руку.

— Иди сюда, Ромашка.

Он подошел. Медленно. Осторожно. Сел рядом. Уткнулся лицом мне в грудь. Я слышала, как он дышит. Глубоко. Хрипло.

— Прости меня, — сказал он. — Ради бога, прости.

Я гладила его по голове. По этим родным коротким волосам. Теплым, жестким. Вжалась пальцами. Он цеплялся за край моего одеяла, как утопающий.

Потом поднял лицо.

— Хочешь кофе?

— Хочу тебя.

Он замер. Как будто сбросила на него бомбу.

Встал. Я уже хотела спросить: «Ты куда, гребаный болт?..»

Но он просто снял ботинки, молча закинул куртку на стул, и осторожно, боком, сел рядом на кровать. Потом прилег.

На больничную койку. Где катетер, швы, и я сама, полуживая, растрепанная, с белым бинтом поперек живота и синяками под глазами.

— Ты совсем с ума сошел, — прошептала я. — Это не отель, чувак.

Он не ответил. В горькой усмешке только подернулся уголок губ.

Осторожно лежал рядом, почти не касаясь. Я повернулась к нему, хотела чувствовать его рядом. Сложила ладони между нашими телами, привычно согреваясь о него.

Он подтянулся ближе и уткнулся лбом в мой. Нежно.

Как будто это был его способ сказать: «Я здесь. Я с тобой. Все пройдет».

Я закрыла глаза. Мы лежали так, нос к носу.

А потом он обхватил пальцами мой затылок и с чувством притянул к себе мою голову.

— Блядь, Варька, блядь, — он шептал мне в висок, его грудь дрожала. — Твою мать, — он выругался. Его трясло как в ознобе.

Глупо, но, пока прижималась к нему, вдруг подумала: а что, если все сложилось как надо? Что если это моя вынужденная жертва ради нашего будущего? Милая девочка-ветеринар вышла из игры сегодня, она будет за решеткой за то, что сделала со мной. Да и Рома ее никогда не простит. Нельзя простить такое, если любишь. Теперь он отвернется от нее навсегда. И… мы с ним сможем как-то…

Стало страшно даже мечтать. Наверное, это все чертов дурманящий обезбол.

Его пальцы осторожно легли на мой живот чуть ниже шва, едва касаясь. Я вздрогнула. Не от боли. От того, что это он.

И мы лежали так. Не двигаясь.

Он дышал мне в щеку. Я ему в губы.

И вдруг захотелось плакать. Не от боли. От сраной колючей нежности.

Его губы коснулись моего лба. Потом виска.

Он смотрел в мои глаза. Я в его.

— Можно я тебя поцелую? — прошептал он.

— А если нельзя?

Он все равно поцеловал.

Сначала несмело. Потом голодно. Как будто искал в моих губах лекарство от паники, прощение, спасение и снова меня.

Мы лежали обнявшись какое-то время. Он гладил меня по волосам. Пальцы его чуть дрожали. Я ловила его дыхание у своего виска, неровное, встревоженное. Что-то было в нем не так…

Он отстранился и присел, ласково взяв мои руки. Его ладони обжигали. Молчал, будто собирался с мыслями. Когда он на секунду поднял глаза, во мне кольнуло: в его нежности было что-то надломленное, как будто он уже готовился меня потерять.

— Попросить хочу, — прошептал, вцепившись взглядом в белое одеяло на моих коленях. Пауза затянулась, тревожная, колючая. — Не выдавай Янку, — с чувством сжал мои руки и несмело поднял лицо.

Я застыла в его глазах. Как насекомое в капле янтаря.

Три слова.

Всего три.

Почему они ощущаются как предательство?

Рассматривала его кисти. Царапины на костяшках: мои ногти, моя к нему страсть.

Моя любовь.

Тупая. Ненужная ему.

Как и я сама.

Они всегда выбирают их. Всегда возвращаются к ним. Без исключений.

Даже если называют своей. Твоими никогда не будут.

Защекотало где-то в горле. Мир поплыл. Я хотела отнять руки и спрятаться от него навсегда. Но не могла пошевелиться.

— Из-за меня все, я виноват перед ней, — он поморщился.

— Я тоже виновата перед ней? — я смотрела в окно. Мелкие прозрачные снежинки налипали на стекло и таяли, катясь каплями к подоконнику. Я вдруг почувствовала себя одной из них.

— Нет, на мне все, — пауза. — Не вывезет она, понимаешь? — он потер лицо. Выглядел так, будто не спал год.

— Понимаю, — кивнула и потянула побольше воздуха в себя. Как будто в легкие налили свинца.

Слезы не текли.

Глаза были сухие.

Слишком сухие.

— Я должен защитить ее.

— Должен, — снова кивнула. Палата пошатнулась. Внутри разлилась пугающая пустота.

На губах его вкус, от которого хотелось вырвать.

— Варька, — он вздохнул. — Если заявишь на нее… я скажу, что я сделал.

Я подняла на него глаза.

Резко.

Резче, чем хотела.

Как будто меня ударили током.

Температура в палате понизилась вмиг, видимо, потому что у меня руки похолодели. Мурашки пробежали по затылку и вдоль позвоночника.

Может, я королева драмы, но это оказалось больнее, чем нож под ребрами. После него я выжила, а после этого… не уверена.

Я попала в ловушку, которой боялась всю жизнь. Я позволила себе доверять не тому. И он меня разрушил.

Подзывал меня поближе, подкрадывался медленно. Чтобы ударить в упор.

Я врала. Мне врали.

С ним же впервые решилась на искренность.

А он врал.

Как все.

Нежный мальчик ласково выпотрошил меня и оставил подыхать.

Я хотела рассмеяться, клянусь.

От того, как легко купилась на него. Дура. Наивная.

Я хотела плакать.

От того, что никогда не смогу его простить.

— Я ничего не скажу, — я похлопала его по ладоням и отняла руки. Он поднял на меня глаза и смотрел как-то странно и встревоженно. — Тоже хочу у тебя попросить кое-что взамен, — я выжала легкую кривенькую улыбку.

— Все, что скажешь, — он облизал губы.

— Обещай.

— Обещаю, — взволнованно кивнул.

— Ты сейчас выйдешь за эту дверь, — я смотрела прямо в его глаза, — и больше никогда не вернешься в мою жизнь.

Он застыл. А я не дрогнула.

Будто кто-то предусмотрительно выдрал сердце и оставил внутри холодную бетонную плиту.

Все уже было мертвым.

Внутри.

Между нами.

Он просто еще этого не понял.