Цветы барбариса

Эпизод 20. Самое неуместное счастье в мире

Варя

Он открыл дверцу и буквально усадил меня на пассажирское. Его ладонь обожгла мое бедро, случайно, но слишком живо.

Я заметила, как он остановился, обходя машину, и обхватил голову. Вся его фигура согнулась, как под тяжестью чего-то невидимого.

Кажется, мы в полном дерьме.

Я откинулась на спинку сиденья. Сделала глубокий вдох, как перед прыжком.

Он плюхнулся на водительское рядом. Стало душно. Тесно. Слишком близко.

— Рома, я не девочка, чтобы бросаться в меня громкими словами и ждать…

— Чего ждать?! — он резко обернулся, почти сорвав с себя остатки сдержанности. Его лицо подергивалось. Это признание выбило его из привычного равновесия, вывернуло наизнанку. — Чего, по-твоему, я хочу от тебя? — его ноздри возбужденно подергивались. — Что за выгода? — он наклонился ко мне. — Я уже тебя трахнул, но я все еще здесь, — он смотрел пронзительно, словно этот взгляд должен был мне что-то сказать. — И ты хочешь, чтобы я был здесь.

Он рывком завел мотор.

— Я не жду, что ты ответишь мне тем же. Не ответишь, мы оба это знаем. Потому что для тебя чувства — это про безопасность. Про доверие. Про то, чего у тебя, видимо, никогда не было. И со мной... — он дернул головой, будто сам себя ударил по лицу, — со мной не будет. По... по очевидным причинам.

— Я просто хочу понять, зачем ты это сказал.

Он заглушил. Рвано. Сжал руль так, что побелели костяшки. Опустил лицо и замер. А потом...

Он рассмеялся. С хрипом, с горечью. С обреченностью.

— Я тебе в любви признался, ненормальная, — он откинулся на спинку и потер лицо докрасна. — Гребаный болт, какая же ты, — он вздохнул.

— Я просто хочу знать, какой смысл ты вкладываешь в эти слова.

Он снова расхохотался. Я начинала злиться.

— Ну, смысл приблизительно такой: я готов вытрясать из тебя это дерьмо до конца жизни, не устану, — голос у него стал ниже, спокойнее. Он посмотрел на меня.

— Устанешь, Рома. Сильно устанешь, — я отвернулась к окну.

Что мы делаем? Зачем мы здесь? Ребячество. Больное ребячество.

Я потерла лоб. Жаркий. Мокрый. Мысли запутались.

— Мне лучше уйти, — я дернула за ручку, но он наклонился и захлопнул дверь. Лицо у моего лица. Свело желудок в спазме.

О, боже, как я хочу тебя целовать.

— Я тебя не отпущу, — его голос стал тихим, почти нежным. Глаза скользнули к моим губам.

— Не смей, — я нервно сглотнула. Сухо. Почти всхлип.

— Пусть зацепит не по касательной в этот раз, пусть все нутро вспорет, пусть тебе от меня будет больно.

Я замотала головой, глотая слезы.

Его пальцы легли на мою шею. Легко.

— Дай мне сделать тебе больно, — прошептал.

И коснулся губами моих губ. Я почувствовала, как по щекам покатились слезы. Беспомощные. Стыдные. Честные.

— Это хорошая боль, она делает нас живыми, — он прошептал в мои губы и разомкнул их. Нежно. — Мне от тебя очень больно. Нет ничего лучше этого.

Он взял мою руку и приложил к своей щеке, разложив пальцы по теплой коже.

— Не бойся меня, — говорил тихо, слегка повернув лицо в мою ладонь. — Сдайся, — губы снова оказались на моих губах, — отдайся мне уже.

— Но я же… — голос дергался.

— Не, — он не дал сказать, — не так. Хочу тебя целиком, — он касался моего лица своим. Потом взял мою вторую ладонь и уложил на свой затылок, придавив сверху рукой, заставляя чувствовать себя сильно. Жесткие короткие волосы под моими пальцами. — И меня забирай всего, не бойся, — на шумном вдохе он вернул мои губы в свои. От прикосновений его языка глаза сами закрылись. Он целовал глубоко. Медленно. Будто в первый раз.

Я позволяла. Это был совсем другой поцелуй. Я наслаждалась им. Знакомым запахом его кожи и лосьона. Холодом мяты у него во рту, что пощипывал кончик языка. Влажными теплыми губами. Невесомыми пальцами под моей челюстью. Его лицом под моими дрожащими ладонями.

Он отстранился слишком рано. Я поджала губы и потупила взгляд.

— Ты ошибаешься, Барбариска. Между нами еще ничего не было.

Я медленно подняла на него глаза.

— Я не целовал тебя так, как хочу. И мы еще не занимались любовью, — он вернулся на свое место.

Я же застыла, вдавленная в сиденье собственным замешательством.

Когда он провернул ключ в зажигании, я дернулась и схватилась за его руку.

— Не надо, — я отодвинулась обратно. — Я, я не готова…

— Да, точно, — он кивнул и заглушил. — Совсем не готова. Надо бы переодеться.

Я недоумевающе вскинула брови.

— Давай, Варька, шуруй обратно, в этом задницу застудишь, — он кивнул на короткое платье, оголяющее колени.

— Ты издеваешься? — от возмущения меня почти перекосило. — Да пошел ты! — я выскочила на снег.

— Шапку не забудь! — он расхохотался мне вслед, придурок.

Клянусь, прежняя я не вернулась бы ни за что после такого. Заблокировала бы везде и имени не вспомнила.

К нему же как дура неслась обратно по белесым от солевого налета ступенькам.

Я все еще слышала в голове его дикое «я люблю тебя». Оно то ли грело, то ли пеклось в груди. А мне так хотелось просто насладиться его отчаянным признанием и наплевать на все привкусы…

Рома стоял у подъезда в своей нелепой черной куртке, и ел мандарин, глядя в небо. Серьезно. Просто жевал цитрус и смотрел, как снег лениво падает.

Я вышла и тут же услышала:

— Поехали, Барбариска, искать проблемы себе на задницы, — он протянул перед собой оранжевую дольку, подзывая меня.

Я демонстративно натянула на уши Катькину шапку и подбежала, хватая губами мандарин из его пальцев. Сок приятно хлынул в рот, кислота пощипывала язык. Рома притянул меня за шарф и поцеловал. Отголоски мяты смешивалась теперь во мне с сочным цитрусом. Он улыбался, не отпуская моих губ. Я захихикала ему в рот, как малолетка.

Первым делом он потащил меня в местный торговый центр, в котором все пропиталось попкорном и продавали кофе за двести рублей. Одно из немногих мест, открытых в такую рань.

На третьем этаже была аркадная зона, караоке и каток. Все, что нужно, чтобы почувствовать себя семнадцатилетними психами.

Да, мы словно сбежали с уроков.

Мы неслись по пустым залам, распахнув куртки и держась за руки, как идиоты.

На катке я чуть не разбилась почти сразу. Впечаталась в жгучий лед. И подумать не могла, что я такая неуклюжая.

Рома держал меня под локоть, как годовасика, и орал:

— Ты что, в шпильках родилась?!

И смеялся.

У меня от холода текли сопли, а он то и дело притягивал меня к себе и утирал их пальцами, как ребенку. Я уворачивалась и морщилась, а он сгребал меня в охапку, смеялся и целовал мой мокрый нос.

Мы катались, держась за руки, и он все пытался научить меня тормозить «пяткой». Что ж, двигался он мастерски. Это покоряло. И заводило.

Я же визжала, падала, цеплялась за него, и мы врезались в бортик. Снова и снова.

В итоге он сидел на льду и ржал, как ненормальный, а я лежала сверху и рассматривала искусственное звездное небо над ареной.

После катка мы пошли в караоке. Половина зала была занята школьниками, которые пели что-то из Тилля и Монеточки. Рома выбрал «Сопку» незнакомой мне тогда еще группы «Молодость внутри». Он пел негромко, серьезно, будто говорил что-то важное, то ли мне, то ли самому себе.

Будто звал меня с собой на край света…

И вдруг у меня защекотало под ребрами: как же больно бывает от простого мужского голоса, когда в нем есть честность. И много-много души.

Потом была моя очередь. Я выбрала песню «Жди меня» Земфиры. Он смотрел, как я пою, будто видел меня впервые.

Я немного фальшивила, немного дрожала, но была в своей стихии на этот раз.

— Ну, как? — спросила я победно после. В этом-то я была хороша.

Он притянул меня и усадил себе на колени. Мы целовались. Долго. Жадно.

Потом ели цветные шарики мороженного, и я не чувствовала лица от холода. Дурацкое самое вкусное мороженное.

Я ныла, что получу обморожение губ. И тогда он спешил на помощь. Прикладывался своими. Горячими, влажными, мягкими. Слизывал остатки мороженного из уголков рта. Это было забавно. И соблазнительно одновременно.

Он нес меня через сугробы. И ворчал, что я легче его пуховика. Я дурачилась, вырываясь, а он шутил, что опрокинет меня в снег, а я и так достаточно провалялась в сугробах нынешней зимой.

Мы играли в снежки, как дети. Навалили друг другу снега за шиворот и вдоволь им накормили, кажется. Я убегала, он догонял. И вот мы лежали потные на снегу и хохотали.

А потом он отряхивал меня, сбивая налипший снег с моей одежды, как в детстве.

После мы пили горячий какао, чтобы согреться. Помню насыщенный вкус шоколада и сахар на зубах от дешевых зефирок, утопленных в кружке. Его разгоряченное лицо и блестящие черные глаза напротив. Он брал мою руку на столе и сжимал. И мы были почти настоящей парочкой… в дурацком детском кафе.

Вечером мы зашли в парк. Там играла музыка из динамиков, что-то попсовое, русское, слишком простое для наших сломанных жизней, но в ту минуту это было то, что надо.

Рома протянул мне руку:

— Надеюсь, без подков в виде лезвий ты лучше двигаешься? — рассмеялся, гадкий.

— Готовься восхищаться, — я взяла его руку и едва не шлепнулась, подскользнувшись. Он втянул меня в объятья.

— Осторожнее, а то западу на тебя и твои две левые ноги, — он рассмеялся громко и звонко, как ребенок.

— Да пошел ты, — я рассмеялась следом.

Мы танцевали в дурацких пуховиках прямо на снегу. Посреди аллеи. Под фонарями. Снег летел и таял на щеках. Рома прижимал меня к себе так крепко, как будто боялся потерять. Я зарылась лицом в его шею. Он пах кожей, мылом и мороженым.

Это было самое неправильное, самое дикое, самое неуместное счастье в мире.

Но я была в нем сегодня по уши.

До кончиков пальцев. До жжения в глазах. До замерзших щек и горячего горла.

И я подумала: если кто-то завтра решит все это забрать, я не отдам без драки.

Его пальцы переплелись с моими, и я сжала их покрепче.

_____________________________

Если тебе нравится история Ромы и Вари, дай знать лайком или комментом))