Цветы барбариса

Эпизод 4. Она пахла страхом

Рома

…и теплыми руками

согрей меня,

согрей меня,

согрей…

Когда последний клиент уехал и ворота медленно опустились с лязгом, в боксе стало тихо. Всегда любил эту тишину. Без гудков, без звонков, без чужих голосов. Парни быстро разошлись по домам.

Скинул перчатки, швырнул в ящик. Мозоли ныли — не болели, просто напоминали: день был длинный.

Сначала подошел к верстаку. С него надо начинать. Щеткой смел стружку и песок. Потом протер тряпкой столешницу. Под ней — пятна масла, царапины от головок, старые капли тормозной жидкости.

Вот бы так же легко можно было прибрать бардак в башке. Херь какая-то творилась эти дни. Откуда вообще взялась эта ненормальная в шубе? Взбаламутила все и свалила.

Ну какого хера ты вообще ее вспомнил?

Развернул ящик с ручным — трещотки, отвертки, воротки, шестигранники. Каждую в свой отсек. Бесит, когда все не на своем месте.

Я отшвырнул от себя отвертку и выдохнул.

Да блядь.

Может, ей реально помощь нужна была? Ой, не будь ослом! У нее в папиках пол Москва-Сити ходит, ты-то куда? Герой-спаситель без штанов.

Глазюки здоровые. Не видел еще таких. Шальные. И цвет такой залипательный. Васильковый что ли? Моргала смешно, когда фонарем ослепил.

Я ухмыльнулся своим мыслям. Вот придурок.

Помотал головой, отгоняя от себя эту ересь. Надо было заняться пневмоинструментом. Проверил гайковерт: шланг не треснут, масло было. Подвел к компрессору, спустил остатки воздуха. Все — пусть дышит.

Собрал со скамейки потерянные болты, шайбы, хомуты. Все в коробку с надписью «разное». Знал, что никто не заглядывает, кроме меня, но зато когда что-то нужно — там было все.

На секунду остановился и просто стоял в этом полумраке. Бокс был теплый, но тишина в нем почти зимняя. Да, здесь бывает по-разному тихо.

На стенах — ряды инструментов, как оружие. Улыбнулся. Прикипел я к этому месту.

Вытер руки, выключил свет над рабочей зоной, но в углу оставил лампу. Пусть горит, пока переоденусь.

Иногда казалось, что только там я настоящий. Где-то между ключом на "17" и старым мотором, до которого никак руки не доходили.

Быстро переоделся. Наклонился, чтобы завязать ботинки, как вдруг услышал скрип двери и звук отъезжающей машины.

— Мы закрыты, — я выглянул, но никто не показался. Пошел к двери и врос в чертов бетон.

Она стояла в дверях, обняв себя за плечи. Босая. В одном коротком желтом платье. Я отсюда видел, как тряслись ее ноги.

Что за хрень?

Я подошел ближе. Лицо опущено. Я хотел спросить, что случилось и какого лешего она приперлась опять, но язык залип где-то во рту.

Ее избили. Хорошо так поколотили. Волосы слиплись от крови.

Твою мать.

— Ща, — я хотел взять ее за плечи, но побоялся. — Ща-ща-ща, — бросился к шкафчикам, схватил куртку. Накинул ей на плечи и увел вглубь бокса, где теплее. Она молчала. Тряслась. — Я вызову ментов, — смотрел на разбитое в кровь лицо. Гребаный болт, что с ней случилось вообще?

Она замычала и подняла голову. Я будто колючую проволоку заглотнул. Не узнал эти глаза. Сосуды полопались. За веками кровь и слезы. Ресницы слиплись от этой жижи. А у меня от ярости слиплась глотка. Зачем делать такое с девчонкой?

— В больницу надо, — я боялся дотрагиваться до нее и просто придерживал куртку на ее плечах. Она едва качнула головой и снова замычала. Черт возьми. Во что ты вляпалась? — Ладно, давай, — я усадил ее на стул и снял куртку. Стянул с себя свитер. Осторожно просунул ее голову, руки. Еще теплый от тела, то что надо. Она двигалась слабо и все еще тряслась. Снял джинсы. Сел у ее колен и натянул колошины по ногам, как на ребенка. Поднял ее и застегнул ремень. Тощая какая, пришлось сильно затянуть, чтобы джинсы держались.

Сел на корточки и обхватил ее ступню, одну, потом вторую. Ледяные.

— Чувствуешь? — пытался отдать ей все тепло за пару секунд. Она рассеянно кивнула. Это хорошо. Если у девчонки обморожение, сто пудово надо в больницу валить. Я сминал ее пальцы в своих ладонях какое-то время. Как будто это могло помочь. Хер знает, что надо делать вообще. Но я точно понимал: нужно ее согреть. Надел на нее свои теплые носки и ботинки. Она молчала и не сопротивлялась.

Гребаный болт, мне и думать было страшно, что с ней сделали и что у нее в голове. Надел на нее свою шапку и куртку. У меня никогда так сердце не колотилось, наверное. Я натянул на нее Санины перчатки. Сам нырнул обратно в комбез, надел рабочие кеды и накинул спецовку.

— Давай, пошли, — и я повел ее домой.

Она стояла в моем тесном коридоре, немая, обессиленная, позволяла быстро себя раздевать.

И нет, это не было эротично. И даже не волнующе.

Сложно передать, какой я испытал ужас от кровавых слез в этих глазах. Она была дезориентирована, иногда мне казалось, что она меня не узнавала.

Но она пришла ко мне. Даже после того, как я прогнал. Я сглотнул от омерзения. Походу, не осталось никого. Кажись, она и вправду была в полной заднице. А я не распознал ее крик о помощи.

Она пахла страхом. Да, так, оказывается, бывает. У меня трусились руки. Я боялся сделать ей больно. Боялся, что не смогу помочь. Она доверилась мне почему-то. Хоть я и осел.

Я быстро стягивал с нее свою одежду. Нужно ее согреть. Снимать свитер было страшно, ей-богу. Я уже знал, что под ним. Не хотел бы я знать. При ярком свете люстры ее тело выглядело еще хуже. Да на ней живого места не осталось. Она хрипло рвано дышала, будто воздухом захлебывалась. А у меня внутри все сжималось. Как тиски. Как старый шрус, который вот-вот лопнет от напряжения.

Я повел ее в ванную. Она послушно переставляла ноги. Включил воду и проверил температуру, протянув под упругую струю ладонь.

— Давай снимем, я помогу, — осторожно потянулся к молнии на спине и медленно опустил бегунок вдоль ее позвоночника.

Огромный грязно-фиолетовый синяк расползался от лопаток вниз, вгрызался в поясницу. Тело под ним дышало тяжело, неровно.

— Блядь…

Я выдохнул сквозь зубы. Она даже не вздрогнула. Кто бы он ни был, он сломал ее.

В волосах запутались мелкие осколки стекла, словно прилипшие льдинки. Достал осторожно и сложил на краю раковины.

Я старался не касаться. Подцепил бретели и дал платью самому сползти вниз.

Еще один синяк на боку. Тупой отпечаток… ботинка? Он бил ее ногами. Эту мелкую тощую девчонку. Я как гайка, перетянутая до срыва резьбы, едва сдерживался от злости. Что ты за тварь такая?

Она завела руки за спину и вибрирующими пальцами расстегнула лифчик. Стянула его по рукам и отпустила на пол. Я потупил взгляд, молча стоя за ее спиной. Она наклонилась, слегка приблизив ко мне бедра, — и белое кружево заскользило вниз по ее ногам. Я увел глаза в стену и протянул к ней руку, чтобы помочь залезть в ванную. Она слабо схватилась за мои пальцы и шагнула внутрь. Села и притянула к себе колени, уложив на них щеку. Я наклонился и заткнул слив.

Она смотрела сквозь меня пустыми глазами. И это было страшно. Сжалась в тугой ком и позволяла мне поливать ее из душа. С нее стекала розовая вода. Я сидел на корточках, уложив локоть на бортик и смотрел в ее безразличное лицо.

— Эй, — попытался поймать ее отсутствующий блуждающий взгляд, потому что было не по себе. Она медленно моргала, глядя мимо меня. — Барбариска, — я прошептал почему-то. Ее взгляд остановился и нашел мои глаза. Она будто только сейчас обнаружила меня рядом. Смотрела прямо. А потом у нее потекли слезы. Дерьмо. Я потянулся, чтобы погладить ее по голове, но не стал. Да сам не знаю, почему. Трухнул.

Ванна наполнялась водой и паром. Она уже тряслась меньше и не так сильно сжимала колени. Хотелось думать, что мне удалось ее согреть. Она все еще смотрела мне в глаза. Лучше бы не смотрела так. Жаль было девчонку до чертей. Я как старая резина на асфальте, цеплялся, цеплялся за самообладание, но понимал, что сцепление почти ушло. Меня бомбило. Но надо было держаться: еще один бешеный мужик сегодня ей точно не нужен.

— Давай, — я поднял душ над ее головой. Она закрыла глаза, подставляя лицо. Ссадины, наверняка, сильно жглись. Я непроизвольно поморщился. Она опустила голову, а я — руку. Потерла глаза пальцами и откинулась на спину, погружаясь в воду по шею.

Я смотрел, как подергивается под водой ее грудь. Черт, зачем смотрел? Но не мог оторваться. Она запрокинула голову и закрыла глаза, оставив меня с этими смешанными чувствами. Я захлебывался яростью и дебильным пубертатным влечением. Пиздец.

Закрыл глаза. Я хотел ее и вырвать кадык тому, кто сделал это с ней. Это все так смешалось внутри, что дышать туго стало и соображать тоже. Дерьмо. Вот дерьмо. Я как обжатый шланг под давлением.

Открыл глаза. Она неподвижно лежала к воде. Синяки на ребрах и внизу живота. Сука. Я вел глазами по ее телу под прозрачной водой. Злился, возбуждался, снова злился. Мне не нравилось. И нравилось до темноты в глазах.

Пока пытался согреть ее, нагрел собственную кровь. Я скотски потел. Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Согрелась? — я сглотнул скопившуюся во рту слюну. Она слабо моргнула. — Давай вылазить, — я поднялся и протянул к ней руки. Она взялась за мои пальцы и встала.

Черт. Теперь она стояла у моей груди обнаженная и обтекала водой. А я слюной. Да, больной урод, самое время думать о ней. Я пытался увести глаза в сторону. Но блин, мне хотелось смотреть на нее. Мне хотелось ее. И еще защитить. Как тупо.

Я взял полотенце и укутал ее, помогая вылезти на коврик.

— Я не хочу сделать тебе больно, — я легко промакивал ее полотенцем. Она молчала и не сводила с меня глаз. О чем она думала?

Я взял полотенце поменьше и обвязал ее волосы. Длинные, они будут сто лет сохнуть. А у меня даже фена сраного нет.

Я снял с ее плеч полотенце и принялся осторожно вытирать ее. Как, блин, я оказался в таком положении? Я не знал, как подступиться к ней. И вот я сидел на корточках и прикладывал полотенце к ее посиневшим бедрам, промакивая воду. Охренеть. Пиздец, ей-богу.

Неуместное возбуждение было адским. Так же адски было за него и стыдно. Не думал, что я такая скотина.

Уже в комнате я надел на нее свою футболку и треники. Усадил на разобранный диван и завернул в плед.

— Я сделаю горячий чай, — я кивнул и вышел.

Когда вернулся, она сидела в том же положении, в котором я ее оставил. Я вложил в ее ладони кружку.

— Это чай с малиной, — я присел на корточки у ее колен. Она опустила глаза на свои руки.

Если бы тогда я пустил ее переночевать, этого всего с ней не произошло бы. Черт. Девчонка просила моей помощи, а я слился. Гребаный придурок, я буквально взял и повернулся к ней спиной. И она ушла прямо в лапы этого зверя. Она была в безвыходном положении, раз пришла к тому, кого видела пару раз. Она хотела спрятаться возле тебя. А ты кусок дерьма.

Я легко коснулся ее колена. Ее трусило все еще.

Я набрал горячей воды в таз и вернулся к ней. Стянул носки и опустил ее ступни внутрь, закасав штанины.

Она рассматривала меня сверху. Слабым, ничего не выражающим взглядом. Я помнил, как она смотрела на меня там, в мастерской. Пронзительно, горячо, живо. Из такого взгляда как из западни — не выбраться. Зуб даю, она в какой-то момент трахнула меня этими глазами.

Ничего не осталось от того ее взгляда. Пусть бы лучше снова по-дурацки заигрывала и хихикала. Только не все это.

Когда ее ступни покраснели, я убрал таз и вернул носки.

— Тепло? — заглянул ей в глаза. Она ничего не ответила. — Зубы целы хоть? — я нахмурился. — Покажи, — я обхватил ее щеки пальцами и слегка надавил. Она нехотя раскрыла рот. — Порядок, — я кивнул и теперь рассматривал ее глаза близко. Отпустил ее лицо и поправил подушку. — Постарайся поспать, — я подождал, пока она ляжет, и укрыл ее пледом, сверху накинув одеяло.

Пошел в душ. У порога лежала ее одежда. Желтое платье, красивое, яркое. Все в крови и грязи. Дорогое, ему бы в химчистку по-хорошему. Наполнил таз водой, насыпал порошок и утопил с нем платье. Кружевной лиф подцепил пальцем за бретель, будто он может обжечь кожу, и опустил рядом. Утопил в воде одним быстрым движением.

На полу у моих ног трусы. Рома, самое время уже починить гребанную машинку! Схватил их с пола и опустил под струю воды из-под крана. Быстро намылил, растер между костяшками и сполоснул. Отжал в кулаке и развесил на змеевике — к утру высохнут. Искоса поглядывал на кружево. Как я дошел до такого, елки-клапаны?

Опустил глаза в ванную. Розоватая вода все еще наполняла ее. Выдернул затычку и ждал, пока сойдет.

Я запомнил ее в этой воде. Позволил себе рассматривать. Не смог устоять. Ее беззастенчивость исступляла и подкупала. Я таких не знал до нее. И она не соблазняла, ей просто было плевать. Наверное, она не чувствовала больше ничего. Этот мудак сломал ей психику. Она пришла ко мне разрушенная. Она больше не могла ничего хотеть. Вот бы и я мог не хотеть ее так сильно.

Она лежала так же на боку, укрытая по горло одеялом и смотрела перед собой.

— Тебе надо поспать, — я не мог смотреть на нее без жалости и слепой ярости. Она была истерзана так, что даже не реагировала на меня. И ее все еще трясло. Черт.

Я помешкал, а потом залез на диван и прилег позади. Осторожно приподнял одеяло и плед, чтобы добраться до нее. Медленно придвинулся ближе. Страшно было ее напугать. И еще не хотелось задеть одну из сраных ссадин. Она не дернулась, будто даже не дышала.

Я медленно обнял ее за живот. Худющая без дурацкой своей шубы. Как же тебя так угораздило, Барбариска? Я прижал ее плотнее к себе. Хотелось согреть. Вряд ли она сможет спать в чужой квартире с левым мужиком да еще и после всего. Но мне хотелось, чтобы ей стало легче. Сильно хотелось. Сраное чувство вины как старое масло в моторе — вязкое, темное, въелось в каждую жилу. Я помнил только, как прижимал ее сильнее, пока она не перестала трястись.

Будильник, показалось, зазвонил, как только я закрыл глаза. Искал глазами телефон и нашел в кресле. Твою мать. Я чувствовал ее руки на своих. Ни хрена это не объятия. Чисто технически, я вырабатывал энергию за двоих. Не обнимал. Грел. Делов-то. Я приподнялся и заглянул ей в лицо: спала.

Улыбнулся как осел.

Бережно потянул мокрое полотенце с ее волос. Влажные завитки рассыпались по подушке. Будет мыться моим дурацким ментоловым шампунем 3-в-1? Сколько пробудет здесь?

Надо вставать и шуровать на сервис.

Осторожно поднялся, чтобы не проснулась, и соскользнул с дивана. Обернулся: она все еще спала.

Написать записку? Или тупо? У нее даже телефона с собой не было. Встанет, а меня нет. Ну и хер с тобой, Рома. Не маленькая, не заблудится без тебя в однокомнатной хрущевке.

Не запирать же ее одну в квартире. Ну а как?

Оставил на табурете возле дивана йогурт с ложкой и записку: “На сервисе. Дождись”.

Чего ей тебя ждать-то? Блин, еще немного и опоздаю. Бросил на нее быстрый взгляд и ушел, захлопнув дверь.

Утро в мастерской начинается с щелчка.

Щелчок замка, хриплый скрип ворот, запах вчерашней пыли и холодного железа. Пустой бокс пахнет, как всегда: отработкой, остывшим металлом и чутка — кофейным порошком из автомата, которому сто лет в обед.

Я прихожу первым. Всегда так.

Тишина, как в соборе.

Скинул куртку, включил свет над рабочим столом. Ветошь — влево, ключи — вправо.

Головки на месте. Щетка медная — на крючке. Мой порядок.

Сегодня на подъемнике был старый “Опель” — под замену стойки.

Работа несложная, но требует терпения. Я люблю такое. Руки заняты, а голова чистая. Но не сегодня.

Проснулась?

А если уйдет?

А вдруг простыла? Нужны лекарства? Какие, блин?

Я чувствовал вину за то, что смотрел на нее. Слишком долго. Вчера и сегодня. Вину перед собой. И перед Янкой. Внутри все скребло. Как закисшая шаровая — каждая поворотка отзывалась скрипом по позвоночнику.

Затянул верхний болт — резьба не пошла с первого раза. Сухая, упрямая, как назло. Обычно я бы просто отпустил, взял метчик, прочистил и забыл.

Но сегодня я как клапан давления без сброса. И я сорвался.

— Да чтоб тебя, — зарычал сквозь зубы и швырнул сраный ключ на верстак. Тот загремел, отскочил, чуть не падая на пол.

Все внутри пульсировало, гудело, будто кто-то вставил вместо сердца бензонасос, и тот качает не кровь — ярость. Давно я так не терял контроль.

Опустился на корточки, схватил метчик, и вогнал его в резьбу резко, почти вслепую. Чистил с усилием — будто это не металл, а его глотка.

С какой животной яростью он колотил ее ногами.

Во рту словно была пыль с болгарки — горько и сухо. Я чувствовал, как пальцы ныли от напряжения, суставы грелись. Но не остановился.

— Мразь, — выдохнул тихо, почти беззвучно.

Ключ снова оказался в руке. Болт пошел — наконец-то. Затянул до упора. Даже чуть дальше, чем надо. Скрипнул. Да плевать.

Толик выглянул из-за “Ниссана”:

— Ромыч, ты чего там?

— Работай, — ответил ему, не оборачиваясь. Голос был сиплый, почти хрип.

Он молча вернулся к глушку своей японки.

А я снова был один на один со своей головой. С яростью, которая не отпускала — как болт, закисший к чертовой матери в мертвой резьбе. С женщиной внутри, которая выворачивала меня наизнанку. Она расковыряла мне нутро. Непонятная ни хрена. Взорвала мне мозг. Что с ней делать? По-хорошему, держаться подальше и все тут. Но не могу же я вышвырнуть ее, когда она по сопли в дерьме? Вот я влип.

— Ромыч, ты че как из подкапотного пространства вылез? — Димон хлопнул по плечу, лыбился. — Морда будто мотор без шатуна.

Я не сразу ответил. Шмыгнул носом, кивнул. Вот же придолбались.

— Нормально, — сплюнул на бетон и размазал кроссовком.

Он ушел, перекинулся парой слов с Толиком у компрессора. Я снова был один.

Закручивал гайку. Плавно, как надо. По резьбе. По себе.

В голове снова она.

Мать твою, я будто и не ушел утром из дома.