Цветы барбариса

Эпизод 25. «Черешней скороспелою любовь ее была»

Рома

Я скакал по магазину как придурок. Хотел притащить ей весь мир в пакете из «Перекрестка».

Я чуть к херам не снес тележкой стенд с хлопьями. Поржал и покатился дальше. Круассаны взять? Девчонки ж такое любят? И клубнику. Хотя зимой, мать ее, вся из пластика. Все равно закидываю к остальному. И банку «Нутеллы». Пошло? Да похер.

Застрял в отделе со сладостями, скупая все подряд. Хер знает, что она любит. Господи, поддомкрать меня, пусть ей понравится.

Выскочил с пакетами и вдруг зацепился взглядом за витрину цветочного киоска. Залип.

Желтое пламя листьев билось сквозь стекло. Подошел, рассматривая странный куст в горшке. Такой весь колючий, но яркий. Как будто солнце с шипами.

— Это барбарис, — голос продавца встряхнул меня. Я охренел и уставился на него. — Декоративный сорт. Последний остался. Все на него засматриваются, но брать домой не хотят. Очень стойкий. Если с нежностью ухаживать, цвести будет весной так красиво, — она показала мне в телефоне цветущий куст. Яркие цветы, желтые как то ее платье в моем тазу. Вот же блин. — Любит солнце, но и мороза не боится.

— Барбарис, о, как, — повторил я, будто врезал сам себе по лбу. Словно изнутри выкрикнул ее имя. Продавец рассказывал, а я уже знал: это про нее. Стойкая. Яркая. Кусачая. — Забираю.

— Осторожнее, это он с виду такой безобидный, а так очень колючий.

— Знаю, — хмыкнул я. — Опыт есть.

Вышел с горшком подмышкой, как последний идиот.

И был самым счастливым идиотом на этой планете от одной мысли, что у меня дома теперь есть нежный куст, о котором можно заботиться и надеяться, что от этой заботы к весне среди колючек появятся и цветы.

Дверь я толкнул плечом: руки были заняты пакетами, да и черт с ней, с этой ручкой, все равно заедает. В коридоре пахло кофе… и не распознал сразу, чем еще.

— Варька? — крикнул я, на ходу стягивая ботинки.

Ответа не было. Я прислушался: она напевала что-то поблизости. Улыбнуло.

— «...Красивая и смелая дорогу перешла, — тихий голос. Не ее голос. Улыбка сползла с лица, — черешней скороспелою любовь ее была».

Оборвался — и тишина. Густая, липкая. Странный шорох где-то из кухни. Я встал, как вкопанный.

Секунда — и бросился туда, будто меня пнули.

Янка сидела на стуле у окна против света, и я не смог сходу рассмотреть выражение ее лица.

Сглотнул.

Уронил глаза...

Она лежала на полу.

Белая.

Моя.

На футболке багровое пятно. И на полу под ней кровь. Много. Столько, сколько не должно быть.

Нигде.

Никогда.

И уж точно не на ней.

Воздух в горле оборвался, как будто кто-то схватил меня за глотку. Я выпустил пакеты из рук. Все разлетелось к чертям собачьим. Апельсины покатились под стол, как шарики ртути, хлопнуло стекло, не знаю, банка или что-то внутри меня.

Я рухнул на колени рядом с ней. Суставы будто подставили меня и подломились. Трясущимися руками нащупал шею.

Пульс был. Подрагивал едва.

— Ты что сделала?.. — спрашивал Яну, но не отрывал глаз от Вари. Кровь скопилась между бесцветных губ. Мелкая багряная россыпь как веснушки у рта. Застывшее выражение лица.

Ее разгоряченные щеки и частое дыхание, тихий смех, теплые ладошки были в этой кухне всего пару часов назад. Сейчас вся ее кровь будто вытекла на пол. Вся жизнь вытекла на мой сраный кафель.

Пока я выбирал чертовы апельсины, она истекала кровью на моей кухне.

И терпела дикую боль.

Янка вдруг встала и швырнула огрызок в урну под мойкой, хлопнув дверцей.

Я медленно поднял на нее голову. Голубой подол мелькнул у моего лица. Мое любимое платье.

Я впервые в жизни захотел ее ударить.

Мне будто пробили фанеру. Я очухался и, вытянув телефон из заднего кармана, вызвал скорую.

Яна спокойно опустилась обратно. Разгладила ткань на коленях.

— Полотенце принеси! — я бросил ей. Она не реагировала. Сидела на стуле, слегка раскачиваясь взад-вперед, как непоседливый ребенок на утреннике. — Блядь, Яна! — я вскочил и достал полотенце из шкафа.

Прижал к ране, надавливая.

— Сука, я тебя убью, — я хрипел себе под нос, трясясь от ярости. — Ты поняла меня?

— Так будет лучше, мой хороший.

Я заорал от ярости и беспомощности. Сердце пиналось как остервенелое.

Наклонился и прижался щекой к ее лицу. Она едва была теплее кафеля под нами.

Я вжимался в рану до онемения пальцев. В глазах темнело. Жалкой тряпкой я давил на ее бок, чувствуя, как кровь вытекает сквозь пальцы. Хотел просто закрыть эту сраную дыру, заткнуть ее телом, руками, чем угодно, лишь бы она перестала ускользать…

Если она умрет, я все к херам сожгу.

С собой. Со всем вокруг.