Цветы барбариса

Эпизод 36.Хотелось нахрен выйти в окно

Рома

Я выпал из жизни на несколько дней.

Не появлялся дома, не вышел на работу, телефон вырубил, как подросток, сбежавший после ссоры с родителями.

Я увяз в ее постели. В ее запахе, в ее теле. Как мальчишка. Не мог отлипнуть от нее. С ее появлением моя жизнь покрылась отборным дерьмом и набухла от приторного счастья. Меня то шестеренило в эйфории, то роняло на землю осознанием, что просрал все. И без нее у меня не останется ничего.

Так что я вгрызусь в нее зубами поглубже, мертвой хваткой, и не выпущу.

Чтобы быть с ней, я сам стал куском дерьма. И не жалел. Я дрался за нее. За нее убивал.

Осталось только за нее сдохнуть. Я бы и на это согласился, если надо. Но я еще не был сыт ей, не. Мне было мало. Этот голод заставлял держаться. Чтобы идти к ней.

Порой хотелось сожрать ее. Ну или хотя бы облизать всю. Это ненормально.

Я сжимал ее в руках отчаянно, дико, страстно. Всегда. Никак иначе.

— Ромашка, я задыхаюсь, — она хныкала сквозь сон.

Я впился в ее шею: так ждал, чтобы она уже проснулась.

— Ты кусаешься! — она хихикала и ерзала в моих руках. Мне нравилось, когда она превращалась в капризного ребенка. Я закинул на нее ногу и навалился всем телом. Жадно. Хищно. Упрямо. Она пищала и смеялась.

Я нырнул под одеяло и схватил ее зубами за зад.

— Рома! — она взвизгнула сквозь смех. Я потянул ее к себе, засунув голову под ее футболку и целуя в живот. Она игриво упиралась и толкала меня в плечи.

Когда спустился ниже между ее бедер, шумно выдохнула и притихла. Нежная горячая кожа под губами. Я хватал ее ртом. Я ласкал ее, а она вздрагивала от движений моего языка. Мать твою, как это заводит…

Громкий звук заставил меня остановиться. Я не сразу узнал дверной звонок.

Варя сорвалась с кровати. Бросилась к двери. Босые ступни тут же прошлепали обратно.

— Рома, — она была вся красная. — Одевайся, давай! — она судорожно собирала мои вещи с пола.

— Кто там? — я сжимал одежду, пока она тащила меня за руку по коридору.

— Побудь здесь, — она затолкнула меня в небольшую комнату с одеждой. — Потом уходи сразу, ладно?

Ее губы тряслись.

— Опять этот длинный? Жизнь ничему не учит? — я выглянул к двери.

— Это Макс, наверное, звонил, а я не слышала, — запустила руки в волосы. Ого, вот так паника.

— Ну так выпроводи его, — я загремел.

Она мотала головой.

— Не выходи, пожалуйста.

— Зачем он пришел?

Она сглотнула и уставилась на меня. Мне не нравился ее взгляд. И эти красные щеки.

— Что бы ни было, не выходи, — прикусила губу.

— Варя, блядь…

И она захлопнула дверь.

Сказать, что я охренел — ничего не сказать. На автомате натянул одежду и рассеянно прислушался.

Хлопок. Раздались голоса.

Я приоткрыл дверь.

Кучерявый уже прилип к ней.

Сука.

Пятерня скользнула с ее поясницы ниже. Его рот на ее шее.

Не-не-не, я на такое не подписывался. Мотор в грудаке пинался. Сильно. Протестовал.

Я зажмурился.

Закрой сраную дверь. Просто закрой.

Но я не мог. Застрял. Тонул в болючем ревностном кипятке. Будто если буду смотреть, смогу контролировать.

Но я только переставал контролировать самого себя. Он залез ей под футболку.

Бля, лучше пусть вышвырнет его, иначе я его задавлю.

Меня потряхивало.

Щель между дверью и косяком была чуть шире мизинца. Но этого хватило.

Хватило, чтоб убиться.

Они пошли на диван.

Он расстегивал рубашку, ремень… Меня скрутило, дыхание превратилось в рваный пар.

Скрип кожаной обивки вонзался в мозг.

Во рту стало горько. Гребаный болт. Сердце сорвалось, как при заносе на трассе.

Я видел, как подрагивают ее волосы от его толчков.

И ничего не сделал.

Сука, я даже моргнуть не мог.

Картинка плыла: слезы повалили в глаза. Настоящие. Грязные. Пекучие. Текли. Я не вытирал.

Он наваливался на нее всем телом. Вгрызался в грудь. Я видел его белую рыхлую задницу на ней. Я буду до конца жизни ее видеть.

Не. Не, сука, не.

Тесно. Душно. Воняло болью.

Она не издавала ни звука.

Я знал, почему.

Тело мое сжалось, как трос на морозе. Как будто меня трахали вместо нее.

В какой-то момент мне показалось, что у меня рассудок отъехал.

Я любил ее. Любил так, что резало внутри.

Я хотел, чтобы он перестал. Чтобы он сдох прямо на ней. Меня потряхивало от омерзения и ярости, такой сильной, что темнело в глазах. Стоило просто выскочить и сбросить его с нее. Лупить его, пока не вырубится в луже собственной крови. И утащить ее в зубах, как зверь.

Но я просто стоял. Смотрел, как он трахает ее. Тело будто не слушалось.

Внутри было месиво.

В висках грохотало, сердце билось, как мотор в заклинившем кузове. В животе сжалось. Хотелось блевать. Хотелось вырвать себя из этой клетки. Хотелось просто выйти в окно.

Я пришел в себя только на лестнице. Последнее, что помнил, как мое имя ее шепотом протискивалось к перепонкам сквозь шум в ушах.

Еще мерзкий запах чужого одеколона на ее ладонях.

И адское желание свалить подальше.

После — тьма. Красные круги перед глазами и жгучая ярость.

Меня скрутило. Я согнулся, вцепился в колени. Воздух не шел в легкие, дыхание рвалось на куски. Желудок сжался, и меня вывернуло прямо на бетон.

Я сидел рядом с этой жижей, трясущийся, униженный, и думал, что даже рвота честнее, чем я.

А внутри выл голос: «Я ее люблю. Блядь, я же ее, сука, так люблю».

Но ненависть рвала так же сильно.

Я встал.

И пошел.

С каждым шагом тяжелее, чем с простреленным коленом.

И не обернулся больше.

Улица хрустела под ногами. Снег был с ледяной коркой, скрипучий, злой. Резал подошвы. Воздух жал легкие. Я брел, не разбирая дороги, не чувствуя пальцев. Ни на ногах, ни на руках.

Ничего не чувствовал.

Только то, что моей Вари у меня больше нет…

Я шел как подбитый. Как будто меня вышвырнули из собственной жизни.

Да пошло оно все.

Пошла она.

Свернул в подворотню. Сел на бордюр. Уткнулся лбом в колени. Дышал как после драки. Плечи дергало. То ли от холода. То ли от того, что внутри все трещало. Мне казалось, сердце пиналось сильнее обычного. Внутри уже все сдохло.

Я просто сидел и молчал.

Как будто, если замереть, время вернется.

А внутри мерзко звенело:

«А она вообще была твоей, Ромашка?»

Я закрыл глаза.

И улыбнулся.

Горько.

Медленно.

Я не хотел идти домой. Я хотел забиться в щель, как таракан. Спрятаться. Словно ребенок, я нуждался в убежище.

Дверь захлопнулась за спиной, как крышка гроба. Я еле попал ключом в замок: руки тряслись. Все дрожало, как будто мотор заклинило, и вибрация шла по костям.

В прихожей было темно.

Запах жареного и стирального порошка. Дом.

— Рома?.. — мамин голос из кухни.

Я не успел ответить.

Она вышла в халате, в глазах паника, как будто увидела не сына, а чудовище.

— Господи, ты где был?! Я думала… Я уже… — голос сорвался.

Я припал плечом к стене. Устало. Обреченно. И смотрел мимо нее.

Не мог выдавить ни слова. Ни звука. Ни выдоха.

Она подбежала. Потрогала лицо, погладила плечи.

— Мальчик мой, что с тобой?! Тебя били?! Ты… ты пьян? Ромочка, скажи хоть что-нибудь…

Я не сказал.

Прошел мимо нее, как глухонемой.

В комнату.

На диван.

Свалился боком, свернулся в комок, сжав кулаки, будто пытался удержать что-то внутри, чтобы не разлетелось к хренам собачьим.

Мама зашла тихо. Не говорила больше.

Села рядом. Запахло ее духами.

Секунда — и моя голова оказалась у нее на коленях. Как в детстве, когда мир рушился от двойки по математике.

Но сейчас рухнул не мир. А я.

Нахрен весь.

Вдребезги.

С лязгом.

На металлолом, который она тщетно пытается склеить своими ладонями.

Но я лежал, взрослый мужик, в синяках, с раскуроченным нутром, и думал: не заслуживаю ее рук. Не сегодня.

Я просрал все, что можно было просрать. Свою жизнь. Женщину, которую люблю. Женщину, которая любила меня с детства. Самого себя.

А она все равно гладила меня. Мягко. Осторожно. Словно я снова был ребенком, у которого разбитые коленки, а не сердце.

Ее пальцы дрожали, но не отпускали. И это было единственное, что держало меня, чтобы не провалиться в полную темноту.

И я заплакал.

Молча.

Без звука.

Слезы текли по носу.

— Все хорошо, сыночек, — шептала она. — Все хорошо…

Но я знал — не хорошо.

Никогда уже не будет хорошо.

Я был по уши в дерьме.