Цветы барбариса

Эпизод 32.Мы озверели от голода друг без друга

Варя

Ресторан был сдержанно дорогим. Пожалуй, такие заведения называют элегантными. Не кричащий, а вылизанный. Безупречный и бездушный. Для наших свиданий он выбирал хорошие места. И непременно подальше от центра.

Мягкий свет рассеивался по стенам, как белое вино, золотистый, тусклый, согревающий только на вид.

Скатерти белоснежные, как перевязанные простыни. Сложенные салфетки, оригами из безразличия. На столе крошечная ваза с живой белой розой.

За окнами медленно падал снег. Густой, как будто кто-то наверху просеял сахарную пудру из дуршлага. Все вокруг было присыпано: улицы, машины, лица прохожих.

Я смотрела, как снежинки оседают на стекле, и думала: вот бы раствориться.

Раствориться, как они.

Тихо, без следа.

Я слушала, как в соседнем зале кто-то смеется, громко, счастливым ртом.

И вспоминала его смех. Хоть и запрещала себе.

Каждый раз, как только он пробегал по воображению, следом по позвоночнику пробегала дрожь. И я прикусывала губу. Порой до крови. Чтобы отвлечься.

Чтобы не вспомнить вдруг что-то слишком болючее о нем.

Чтобы не завопить как зверь прямо здесь, при свечах, под сдержанный звон дорогих хрустальных бокалов.

Макс говорил, а я смотрела на его тонкие губы — чужие. На его скрещенные ухоженные пальцы — не те. В спокойные глаза, в которых меня не было.

Вино в бокале было теплым. Юбка жала в талии. Запястья щипали от браслетов. На щеках пекло от тонального крема, а сердце билось лениво, незаметно. Оно сидело тихо-тихо, как кот под кроватью, когда гроза. Не высовывалось неделями.

Макс что-то рассказывал. О переговорах. О каком-то слиянии. О корпоративных новостях, которые касаются его и никак меня.

Я сидела напротив, уперев локти в стол и опустив подбородок на переплетенные пальцы, и делала вид, что слушаю. Кивала. Иногда поддакивала. Я стала до странного равнодушной ко всему вокруг.

Водила скучающим взглядом по залу, как по чужому дому, в который попала случайно.

И вдруг...

Застыла.

На улице за стеклом — он.

Рома…

Сперва подумала, что снова разыгралась моя больная фантазия.

Стоял, как призрак. Как наваждение. Как родной человек, который умер, а ты все равно видишь его повсюду.

Я не дышала больше.

Не могла.

Будто кто-то вжал мне пальцы в трахею.

Он замер.

Мокрый от снега. Белые-белые хлопья на черных-черных ресницах.

Он шагнул ближе, вплотную к стеклу. Тело его дрожало. Он даже не пытался казаться сильным. Только смотрел. Неотрывно. Больно. Взгляд доставал до самого моего нутра.

Лицо мертвенно-бледное, глаза… пылающие.

Разъяренные.

Сломленные.

Мои.

Я подскочила. Стул отодвинулся с грохотом.

Макс не успел спросить — я уже выбежала из-за стола.

Неслась по залу, петляя между столами, он бежал вдоль окон по заснеженному тротуару, словно мое собственное отражение в темных стеклах.

Подлетела к двери — он уже рвался внутрь.

Замер. И я остановилась. Мы просто смотрели друг другу в глаза с расстояния нескольких метров. Его грудь вздымалась от бега, а меня едва держали ноги.

Он не дал опомниться, бросился ко мне рывком. Я схватила его за куртку, потащила к лестнице.

Он не говорил. Цеплялся глазами за затылок Макса, пока я увлекала его прочь.

Он пошел за мной, как тень, как голод, как боль. Смотрел так, будто сейчас сожрет. Я оглянулась по сторонам и втащила его в туалет. Захлопнула дверь и провернула замок.

— Какого хрена?! — зашипела, обхватывая себя руками, как щитом. — Ты как нашел меня?!

А он не слышал будто. Наступал. Его трясло. Черные глаза были в волнующем огне. Слезы подрагивали, делая черные радужки лакированными. Белки были пугающе красные.

— Я убью тебя, — он захрипел сквозь стиснутые зубы, приближаясь. — Варя, убью тебя…

Схватил за затылок и, дернув на себя, яростно обрушил на меня свои губы.

Я захлебнулась его подзабытой дикой чувственностью. Впилась в него пальцами.

Задрал юбку, схватил за бедра, вжав в стену.

— Не смей… — но я уже дрожала. Я горела от одного его приближения.

— Месяц, — он задыхался. — Я месяц ебался с пустотой. Чеку сорвало! Какого хера ты творишь? — он рычал мне в рот. — Ты прикончить меня хочешь?!

Он был не в себе. Раздирал пальцами тонкие колготки, тянул вверх длинную юбку. Целовал взахлеб, будто в последний раз.

— Разорву тебя в клочья, поняла меня?! — рычал. Я никогда не видела его таким. Но притягивала ближе, сжимала сильнее.

Я с трудом дышала, хватала его за шею, впивалась ногтями в затылок.

Он скинул куртку прямо на пол, сдернул джинсы и, схватив за бедро, вошел яростно, заставив меня выдохнуть то ли крик, то ли стон.

Ворвался. Толкался сильно, жадно. Рвано шептал мне в кожу:

— Больше не отпущу. Слышишь? Не отпущу!

Меня трясло от чувств. Мы ударялись друг о друга и о стену под оглушительные несдержанные стоны.

Он держал меня крепко, жадно, трахал так, будто пытался реанимировать. Меня. Нас.

И, черт, у него получалось.

Мир рушился.

Я разрушалась.

Воссоединялась с ним.

Возвращалась к нему.

Я истосковалась по его близости. По запаху тела. Мне адски не хватало его жаркого секса. Я бы хотела быть гордой и оттолкнуть, но я нуждалась в нем.

Мы дышали в унисон. Точнее, задыхались.

Он рычал от ярости и боли, а я плакала от чувств и сладкого экстаза. Он рывком подсадил меня на тумбу с умывальником, развел мои колени шире.

— Рома…

— Ш-ш-ш. Я скучал слишком сильно, хочу видеть тебя такую, хочу смотреть, как ты кончаешь от меня…

Я чувствовала, что меня вот-вот разорвет от подступающего оргазма.

Я вонзала ногти в его предплечья. Он упирался в меня взглядом, наблюдая хищно, как входит в меня сильным толчками, сдвигая мокрое белье. Это заводило. Я дергалась навстречу его бедрам. Чувствовать его было так приятно, черт возьми.

Что ж эта уборная — самое худшее место для самого лучшего секса в моей жизни. Но с ним у нас все было наперекосяк с самого начала.

Я уже и забыла, как собиралась презирать его до конца своих дней. Просто хотела, чтобы он не останавливался.

Рывок. Еще. Еще. Еще…

Я закричала, а он вдавил в мое лицо ладонь, зажимая рот, позволяя впиться зубами в грубую солоноватую кожу. Он застонал, дергая мои бедра на себя. Я билась в его объятьях, пока он горячо кончал в меня.

Он цветасто хрипло выругался.

Мы озверели от голода друг без друга. Он все еще держал мое бедро, когда стянул ладонь в моих губ. Коснулся языком красного ребристого следа от моих зубов. Довольно ухмыльнулся. Ненормальный.

— Мать твою, — он прижался лбом к моему лбу, — сука, я сдох без тебя, — он все еще был внутри и жадно вжимал в себя.

Я все еще не могла отдышаться. Мне было так чертовски хорошо. Вот бы остаться под ним до конца жизни. Он схватил меня в охапку и стиснул. Мне казалось, мы сейчас оба разревемся от чувств и тоски друг по другу.

— Зачем ты это сделала? — выдохнул. — Ну зачем ты так со мной?

— Мне надо вернуться… — мой голос был сиплым. Я не вынесу этого разговора.

— Чего?! — он заглянул мне в глаза. Его лицо осунулось будто, темные круги появились. — Ты никуда не пойдешь, — он зарычал. — К нему не пойдешь больше!

— Да что ты?! Лицемер чертов, — я поморщилась.

— Хорошо, вместе пойдем, — гневно сверкнул глазами. — Поздороваемся с дядей.

— Ты чего добиваешься? — я злилась, но все еще прижималась к нему раскрытыми разгоряченными бедрами. Безумие.

— Непонятно выразился? — он прищурился, вжимаясь плотнее и стискивая мою талию пальцами.

— Я что ли непонятно выразилась тогда в больнице?

— Я тебя не отпущу больше, сказал же! Что хочешь делай! — повысил голос.

— Преследовать теперь будешь? — раздраженно фыркнула.

— Буду!

— Иди обратно к своей ненаглядной психопатке! — я зашипела.

— Вот, пришел, — он убрал сбившиеся волосы с моего лица.

— Ты больной, — я покачала головой.

— Это наш новый Марк? — он отстранился. Выдернул бумажное полотенце из лотка. — Снова в одной постели с убийцей? — он, играя желваками, натянул брюки и достал еще пару салфеток. Мягко опустил между моих бедер, поглаживая и вытирая кожу.

— А ты? — от его движений дрожь прокатилась по коже. — Ты все еще в постели с убийцей? — я дернула подбородком. Он швырнул салфетку в урну и молча смотрел, как я, скинув сапоги, стягивала по ногам порванные колготки. — Вот и останемся каждый при своем.

— Не останемся, — он рявкнул, схватил меня и притянул. — Я не могу без тебя, — его пылающие глаза в моих. — И ты без меня не можешь, признайся. Я чувствовал, как ты скучала, — понизил голос и прикрыл мутные потемневшие глаза.

— Да брось, я просто люблю секс, — увела взгляд в стену.

— Ты любишь секс со мной, Барбариска, — уголок его рта дернулся. Я только закатила глаза. Отпираться было бы слишком тупо после всего. Черт, это первый мужчина, который смог меня смутить. Святые шпильки, кто он такой?

— Все, я ухожу, — я попыталась выкрутится из его объятий.

— Белье сними тоже, мокрое ведь, простудишься, — издевательски ухмыльнулся, вальяжно опираясь на тумбу, что только что была подо мной. Я раздула ноздри, нырнула под юбку и сорвала кружево по ногам. Смяла в кулаке и вложила ему в ладонь. От моего дерзкого жеста он мило улыбнулся, как мальчишка.

— Пока, Рома, — потянулась к ручке.

— Боишься потерять инвестора? — гадко ухмыльнулся. Я смерила его суровым взглядом. — Смотри сюда, — он приблизил потемневшее лицо, — иди и избавься от него, скажи, мигрень, или что у вас там обычно бывает. Поезжай домой, я поеду следом.

— Ты…

— Давай! — он не дал мне и рта раскрыть, напирал. — Варька, терпения на все это дерьмо у меня уже нет. Ну чего так уставилась?

— Не узнаю тебя, — я покачала головой. Он был другим, издерганным, обозленным.

— Ага. Отъехал без тебя совсем, — он наклонился и прикусил кончик моего носа. — Иди, реши все. У тебя пять минут, потом я помогу.

— Болван, — фыркнула и выскочила в зал.

Шла на трясущихся ногах обратно к Максу. Тело было горячее и липкое от испарины. Во рту сухо. Чувствовала себя так, словно через меня прошел электрический заряд.

Макс поднял глаза от телефона, в них мелькнула тень подозрения. Я едва не поперхнулась воздухом: казалось, он вот-вот считает с моих дрожащих губ Рому. Увидит на мне его следы…

Я сжала салфетку, чтобы не дрожали руки. Запах его парфюма вдруг стал душным, будто пытался перекрыть чужой, звериный запах, который все еще горел на моей коже.

Господи, если он узнает… если только посмотрит внимательнее, все будет кончено. Но в глубине души я уже знала: моя новая жизнь дала трещину.

— Все хорошо? — Макс смотрел, как я залпом опустошила бокал вина. Тонкая ножка подрагивала в пальцах. Голые колени вибрировали под столом.

— Я, кажется, отравилась, — нервно потерла влажный лоб, шею.

— Выглядишь скверно, тошнит? — он обеспокоенно рассматривал меня. — Отвезти тебя домой?

— Да, пожалуйста, хочу прилечь, — я говорила притворно слабо. А у самой сердце барабанило все еще после безумного «столкновения» в туалете.

Машина мягко скользила по зимнему асфальту, а я смотрела на свое отражение в темном окне. Чужая женщина с красными губами и стеклянными глазами, которыми искала в темноте темно-серые «Жигули» всю дорогу домой. И когда въехали в тесный двор, дергала взглядом по сторонам, нервно покусывая губы.

Я поняла: все рухнуло.

Между мной и Максом зияла пропасть. Даже его забота теперь казалась ненастоящей, как дешевый рекламный ролик. Я уже не принадлежала этому миру с вежливыми ужинами и спокойными разговорами.

Я хотела сгореть в беспокойном огне одного безумного мальчишки.

Сердце знало, где его дом. И он был не здесь.

— Давай провожу, — Макс открыл мне дверцу и подал руку.

— Пожалуйста, поезжай, я немного подышу и пойду спать, — я погладила его по пиджаку на плече.

Он поцеловал меня в щеку на прощание и сел в машину. Я кивнула, дождалась, пока задние фары растворятся в темноте.

И только тогда выдохнула. Сердце трепыхнулось, будто вспомнило, как биться по-настоящему во всю мощь. Легкие словно полностью раскрылись, наполнившись морозным воздухом.

Я медленно оглянулась. Двор был тихим. Снег падал не спеша, крупными хлопьями. Мне хотелось просто стоять и дышать, втягивая их ртом.

Губы еще горели после него, а ветер приятно их холодил. Облизать кожу значило снова вспомнить. И я вспоминала снова и снова на темном тротуаре.

Еще раз обернулась по сторонам, заламывая пальцы.

Он стоял под фонарем. Черные волосы мокрые от снега, ресницы тяжелые.

Ромка.

Мой Ромка.

Стоял и смотрел.

Трогательный. Разбитый. Взволнованный.

Я шагнула с тротуара, медленно. Он пошел мне навстречу, и все сдвинулось: улица, фонари, мое дыхание, сама земля под ногами.

И вот я уже неслась вперед со всех ног. Разбилась о него и будто растворилась. Я почувствовала себя рекой, впадающей в океан. Вот он, долгожданный конец долгого пути…

Он укутал меня в распахнутое пальто, как ребенка. Притянул и горячо обнял. Я вжалась в его подрагивающую грудь.

Мы стояли в желтом свете фонаря, покрываясь снегом. Молчали. Не шевелились. Не знаю, о чем он думал, укладываясь подбородком мне на макушку, я же жадно пропитывалась его теплом.

— Покажешь уже, где прячешься от меня? — он отстранился. — За бардак не переживай, — подмигнул. Я покачала головой, ухмыляясь, и потащила его за руку к крыльцу.

Мы вошли в подъезд. Ноги тряслись.

Лифт скрипуче вздохнул и закрылся. Мотор заворчал, стены дрогнули — и мы поехали вверх.

Я не обернулась. Стояла спиной к нему, глядя в матовую сталь двери. Все, что я видела — себя.

Ту, что месяц задыхалась без него.

Я искала в отражении хоть что-то, кроме взволнованных глаз, пульса в горле и глухого, звериного «ты здесь» внутри. Он ведь, и правда, был здесь.

Стоял сзади. Близко. Слишком.

Дышал. Смотрел. Пульсировал.

Тепло от него било как от костра. А я вся дрожала. Вся как натянутая струна. Каждая клетка тела напряглась от его близости.

От вспыхнувшей тоски.

Неутолимого голода.

По нему.

Один этаж.

Два.

Я не выдержала. Закрыла на секунду глаза. Опустила голову.

Его дыхание стало ближе. Коснулось затылка.

Я чувствовала, как он подался ко мне. Его тепло поднималось вдоль спины.

Рука замерла в воздухе, еще чуть-чуть. Еще, пожалуйста!

Тень от нее легла мне на плечи — и все внутри меня оборвалось.

Я обернулась.

Он смотрел так... будто не дышал весь месяц. Глаза как рана, расковыренная до нерва. Не сказал ни слова. Я тоже. Не могла. Все во мне кричало, ревело, лезло наружу. Руки дернулись — и он поймал их. Сжал в своих.

Я шагнула к нему. Он прижал меня к себе, впившись губами в шею. Мы стремительно возвращались друг к другу. Без слов.

Лифт ехал мучительно медленно.

Рома дышал так, будто сейчас задохнется. Я дрожала в его руках, пока он гладил мои волосы и отчаянно шептал куда-то в затылок:

— Варька моя. Ну что ж ты делаешь, дуреха?

Он снова был моим. А я — его. Все остальное осталось за дверью подъезда. Все стерлось в его теплых руках. Осталась только эта клетка лифта и дикая тоска, которая наконец нашла, куда деться.