Цветы барбариса

Эпизод 18. Мне паршиво без него

Варя

Я жила у Кати. Ну как жила, болталась, как обрывок скотча на подошве. Ни там, ни здесь. Она все время спрашивала, как я, и я все время врала. «Шик и блеск», — отвечала. А на самом деле — полная задница. Поздравьте меня: я гений катастроф.

Катя была не из моего круга. Катя была другой. Она из «живых», как Рома. Смеялась от души, не стеснялась мелкой дырки на носке и пыли в углу на полу спальни. Наверное, такой же настоящей была и его Яна. С этими милыми детскими щечками. О, я могла понять, почему в таких влюблялись. Они легкие, мягкие, нежные. Противоположности меня.

Наверное, посреди того безумия, в которое я нас макнула, как в отборные нечистоты, ему показалось, что он может меня любить. Глупый милый мальчик. У тебя не получится. У меня самой себя любить не получается.

Спальня у Кати была теплая, с пледом в клетку и ароматом ванили. Пахло не тем. Не им. Я закрывала глаза и тянулась к его свитеру. Тому самому, с молнией и высокой горловиной, в который он меня всунул, будто хотел спрятать от всего мира. И прятал. Я вдыхала запах: бензин, лосьон с его шеи, мята и что-то теплое, теплое до боли. Господи, я скучала даже по его дурацким ругательствам.

Катя пыталась говорить со мной. Кофе, обнимашки, сериалы. А я смотрела в экран и все время представляла: вот сейчас появится Рома. Мой. С разбитыми руками и взглядом, от которого у меня закручивались кишки в тугой узел.

Не появлялся.

Ночью мне снился его смех. Заливистый, с хрипотцой, когда он смеялся всем телом. Я просыпалась с мокрыми глазами и тянулась к свитеру. Сначала аккуратно, потом судорожно. Обнимала его, как могла, зарывалась лицом. Пахло им. Невыносимо знакомо.

Я сидела на подоконнике и смотрела на снег. Все белое, стерильное, холодное. Как дни без него. Я вспоминала, как он забавно ворчал: «Гаечный ключ мне в глотку» — и мне хотелось обратно. В его глотку. В его руки. В его «тебе не холодно, Барбариска?»

Он был везде, повсюду, в каждой вещи. Даже в кипятке. Потому что я вспоминала, как он грел мои ступни, когда я дрожала от озноба. А теперь я дрожала от его отсутствия. Каждый день без него — как царапать стекло ногтем. Вроде мелочь, но разрывает все внутри.

Я говорила себе: ты его не знаешь. Несколько дней — это крошечный незначительный эпизод. А сердце спорило: он был домом. Тем, которого у тебя никогда не было.

Я вела себя как припадочная порой. Все роняла, плакала в ванной. А когда Катя уходила на работу, лежала на полу, разглядывая трещину на потолке и думала: может, если разревусь достаточно сильно, он появится? Скажет: «Не реви, Барбариска».

Но теперь некому было вытирать мои слезы. Никто больше не станет целовать мои глаза, знаю. Всем снова плевать.

И я уговаривала себя, что все забуду. Сотру. Однажды непременно.

Катя варила глинтвейн. На кухне пахло корицей, апельсином и какой-то дурацкой надеждой, которую она старательно мешала ложкой в кастрюле.

— Может, сходим куда-нибудь? — бросила она из-за двери. — Бар, музей, каток, блин, хоть в «Перекресток». Ну?

Я сидела в кресле в его свитере. Горловина натянута до носа. Внутри тепло, как в пещере. Я была улиткой. Без раковины.

— Ну Варешка!

— Сходим, — отозвалась я и глубже зарылась в вязаную ткань.

Катя молча поставила чашку на стол. Ромашковый чай. У нее это всегда как ритуал: «все фигня — попей травы». Я посмотрела на чашку как на инородное тело.

— А где мой глинтвейн? — ухмыльнулась.

— Душнилам не положено, — она показала мне язык. Я вспомнила наши студенческие годы в общежитии. Она была хорошим другом, которого я тоже всегда отталкивала. — Знаешь, я читала, что если делать что-то новое каждый день, нейронные связи формируются быстрее и боль забывается.

— А кто сказал, что болит? Просто черная полоса, — я повела плечом.

Она села рядом, взяла меня за руку. Я позволила. Мне было все равно. Хуже уже не будет.

— Варешка. Сомневаюсь, что кто-то настолько идиот, чтобы отказаться от нашей Барби, конечно, — она засмеялась. — Но по чесноку: вид у тебя такой, будто тебя мужик бросил.

— Ничего подобного, — я откинула волосы назад.

— Ты затаскала этот свитер как котенок первую в жизни игрушку.

— Он теплый, — я нахмурилась. Было неприятно, что она меня раскусила, хотелось защищаться.

Она закатила глаза, но не отпустила руку.

— Пошли. В торговом центре скидки. Купим тебе новый свитер. Без запаха тоски и бензина. И шампанское.

— С чего это? — я прищурилась.

— О, я дожила до того дня, когда наша безупречная Макеева убивается по мужику, я такое точно отпраздную! — она заливисто расхохоталась, снова напомнив мне его.

— Шик и блеск, подруга, — я потерла лицо.

Катя села на пол рядом, уткнувшись в мои ноги. Я склонилась к ней. Мне нужен был кто-то. Отчаянно нужен человек.

Мы замолчали. На кухне тикали часы. Я смотрела в одну точку на обоях и думала про визитку, которую прятала под подушкой. Просто чтобы знать, что в мире есть номер, по которому можно вернуться домой.

Катя спала тихо, уткнувшись носом в подушку. Я лежала на диване, завернувшись в плед и его свитер, как в броню. В комнате было темно, только с улицы лился свет фонаря, дробясь на шторах в полоски.

В окне вдруг глухо хлопнула створка: ветер распахнул форточку. Сердце подпрыгнуло, будто это он вошел.

Я вскочила, захлопнула раму и прислонилась лбом к холодному стеклу.

За окном снежная темень, редкие фонари и ни единого силуэта.

Я снова зарылась в свитер. Даже сквозняки теперь напоминали о нем.

Я так и не уснула. Не спалось. Не дышалось. Сердце било в висок, как будто просилось наружу. Я повернулась лицом к стене, потом обратно.

Снова вытащила визитку. Потрепанный угол, как у школьной шпаргалки.

— Варешка? — голос Кати был хриплым, заспанным. — Ты чего?

— Ничего. — Я попыталась спрятать голос в свитер. — Все норм.

— Я сожгу его, богом клянусь. — Она села, поправила волосы, прищурилась.

Я поднялась, натягивая рукава на ладони. Не отдам. Он все еще пах им. Какой-то адской нежностью, к которой меня не приучали, которой я не выдерживала.

— Скучаешь?

— Скучаю, — я сдалась.

Я впервые это сказала.

Где фанфары? Где катарсис?

— Может, тебе позвонить ему?

— Нет. Обратно нельзя. Нужно справляться. Я справлюсь, вот увидишь.

Катя подошла и просто обняла. Без слов. Обвернула сзади, плотно, как одеяло. И я разревелась. Без истерик, без надрыва. Просто как будто изнутри полилась вода. Мокрая, соленая, настоящая.

Она гладила меня по плечам и шептала что-то. Я не слышала. Я просто сжималась от боли. Где-то внутри треснул лед, который я наращивала с детства.

— Мне паршиво без него, Катюх, — прошептала я. Вечер признаний какой-то. Ну, я расклеилась, конечно. — С ним было впервые по-настоящему.

— Видимо, очень хороший секс, — она пырснула от смеха. Я следом. Словно нам опять по девятнадцать.

— Дура ты, — я покачала головой. Мы не виделись пять лет с момента выпуска, а будто никогда не расставались. Посиделки на кухне допоздна. Бесконечные разговоры о парнях с курса. Общие шмотки и одни на двоих дорогущие капроновые колготки для свиданий.

Катя держала меня за руку. Она всегда так делала, еще в общаге: если я влезала в скандал, она молча хватала за запястье и тянула в коридор, спасая от разборок. Теперь вот спасает от меня самой. На пальцах синие пятна: она все еще ведет кучу ежедневников одновременно.

— Расскажешь о нем? Ну прошу-прошу-прошу! — она заканючила. — Давай по нашим пунктам: задница, глаза, — она загибала пальцы, — поцелуи, секс.

— Все у него шик и блеск, — я покачала головой и, кажется, покраснела.

— Ну, прямо-таки все, — она закатила глаза. — Тогда завтра шопинг. Найдем тебе нового красавчика-механика и заодно новое платье.

— Да ну тебя, дуреха! — я прыснула от смеха, утирая слезы.