Цветы барбариса

Эпизод 16. Не мерзни там без меня

Варя

Я осталась.

Осталась стоять на сквозняке с горячими бедрами и сердцем.

Никогда так не чувствовала свое сердце. Тяжелое какое. Опухшее, оно выламывало грудную клетку.

Мне всегда было плевать, что я могу оказаться в таком положении. Это не моя проблема. Но его боль уязвила меня. А вина придушила. Вина за то, что не уберегла его от этой тупой ситуации.

Я снова прошлась ногами по чьей-то жизни.

Если кому-то станет легче, в этот раз я получила обратку.

Больно. Омерзительно больно. Вот так драматургия!

Они всегда уходили, а я всегда оставалась. Но сейчас ощущалось иначе: он оставил меня.

С ним пришло нехорошее чувство. Разрушительное. Алчная жажда собственничества. Захотелось, чтобы что-то было только моим. Принадлежало мне. Я принадлежала многим, но никто никогда не принадлежал мне. Я не хотела, чтобы выбирали меня, я хотела, чтобы не было никакого выбора. Только я и он. А так бывает вообще?

Я не могла сдвинуться с места. Даже вдохнуть не могла как следует. Воздух был без кислорода, отработанный выдох чужой жизни.

Из старого подъезда несло смесью кошачьей мочи, сырости, ржавого металла и чьей-то затхлой зимней обуви. Пахло мокрым цементом, заплесневелым половиком и старым табаком, въевшимся в штукатурку. Как будто воздух здесь не двигался десятилетиями.

Под босыми ступнями песок и соль с его ботинок. И кусок окурка. Я смотрела на него и думала, что знаю, как стать мусором, который никто не поднимает.

С лестничной площадки тянуло холодом по разгоряченным коленям. Где-то внизу хлопнула дверь — и сквозняк облизал мне ноги. Мерзко, липко. Как чужие пальцы, которых не хочешь.

Я стояла. И просто слушала, не вернутся ли его шаги. Быстрые и ритмичные. Он умел звучать по-разному в каждом из своих состояний. До него я не обращала внимания на других людей. С ним же отслеживала реакции, тон голоса, жесты.

От скуки, пожалуй.

Наклонилась и принялась собирать разбросанные по полу вещи. Как будто вырывала ногтями собственную кожу. Медленно. До крови.

Шум на лестнице. Шаги. Медленные и рассеянные, будто сам не знал: идти ли.

Показался в дверях.

Я смотрела на собственные пальцы, вцепившиеся в джинсы. Кожа под ногтями побелела. Его появление придавило меня теплыми пульсациями, добираясь до костей.

Мы молчали. Но в этой тишине было столько всего, что воздух сделался плотным, вязким, как мед. Мне хотелось зажать уши, чтобы не слышать того, что было внутри этого молчания.

— Я возьму твои вещи? — я опустила глаза чуть ниже, чтобы уж точно не зацепить его взглядом. Не хватало еще утонуть в том, что уже нельзя трогать. — Я верну, не думай, — сильнее сжимала джинсу, чтобы не тряслись руки. Будто ткань могла удержать меня от крика. Каждый сустав гудел от напряжения.

— Варя, — его голос подбирался ко мне, как пламя к сухой траве. Я чувствовала его все ближе.

Остановился у моего плеча. Его дыхание на моей щеке. Живот нырнул вниз. Кто отключил гравитацию?

Я опустила руки, словно сдалась, и уставилась в стену. Будто она могла дать опору.

Он наклонил голову и уперся лбом мне в висок. Горько и нежно.

Не надо. Уйди. Пожалуйста.

Хотелось вцепиться в его грудь и оттолкнуть. Но я застыла. Я злилась, что он влиял на меня.

— Прости меня, — зашептал почти в ухо. Так тихо, будто сам себе.

— Да брось, — из глотки выпрыгнул нервный смешок, — я привыкла.

Я не лгала. Мне ни в чьей жизни никогда не было места. Лишняя. У друзей были другие друзья, у мужчин другие женщины, у родителей другие дети. Я будто существовала вне системы. Болталась без якорей. Свободная до тошноты.

— Не ты первый, не ты последний. — Я наклонилась и натянула джинсы. — Я ведь знала, что ты тоже вышвырнешь меня из своей жизни рано или поздно.

— Варя.

— Мне не больно, не извиняйся. Позаботься о девочке-ветеринаре. — Я выдавила что-то наподобие кривой улыбки.

— Варька, блядь! — он схватил меня резко, обнял слишком сильно.

— Что, Рома, что, ну что? — я рассмеялась. А глотку будто оцарапали гвоздем. Он провел рукой по моему лицу, убирая сбившиеся волосы. — Я не твоя проблема.

Он припал щекой к моей щеке. Надо же, прикосновения бывают мучительными.

— Ты очень помог мне. Я никогда этого не забуду. — Поджала губы.

— А меня забудешь? — Водил лицом по моей щеке. Как же хотелось кричать.

— Конечно. И ты меня.

Он мягко обхватил мою шею пальцами.

— Не ври мне, Барбариска. Херово выходит. — Его губы на моей коже.

— На этом все. Ты сейчас меня отпустишь, — я стиснула зубы, чтобы отогнать слезы. Содрала с себя его руки. — Я вчера с тобой рассчиталась. Больше я не буду с тобой спать за еду и крышу над головой. — Я вырвалась и отошла. Хотя, скорее, он позволил мне освободиться из его объятий. Натянула обувь.

— Все сказала? — голос хриплый, чужой.

— Возомнил себя рыцарем? — Я вытерла мокрый нос. — Правда, решил, что я здесь останусь? — Пренебрежительно обвела глазами выцветшие обои. — Я тебя не виню, ты еще очень юный. — Смахнула чертовы слезы.

— Посмотри-ка на меня, — просипел где-то сбоку. Я не видела его, я вообще ничего не видела из-за слез.

— Думаешь, я могу влюбиться в такого, как ты? — Я рассмеялась нервно, злобно, жалко. — Навоображал себе уже!

Мои же слова рвали горло в кровь.

— Посмотри на меня! — он заорал. Я повернулась к нему спиной и потянулась за свитером. — Да стой ты! — он хватил меня за руку, развернув к себе.

— Ну не трогай! — я взмолилась и попыталась его оттолкнуть.

— Все, хорош, тормози! — он дернул меня за руку. — Какого хера ты творишь?! — Схватил меня за плечи и тряхнул. — Нет. — Он пытался поймать мой взгляд. — Нет, сказал! Так не будет!

Я замерла в его дрожащих руках и закрыла глаза.

— Пожалуйста, не делай этого мне. — Коснулся моего носа своим. — Не уходи от меня вот так.

Мы молчали.

— Допустим, тебе плевать. Ты завтра и не вспомнишь о гребанном механике с окраины. Но не будь такой сукой, хоть раз спроси, что я чувствую.

— Спросила, Рома. И ты сказал, что любишь ее. Я оставляю тебя с тем, что ты любишь, и ухожу, чтобы ты это не потерял.

— Пришла ради себя, а уходишь ради меня? — Он наматывал на палец прядь моих волос.

— Рома, не надо.

— А если ты уйдешь, и я потеряю, что люблю?

— Заткнись уже! — я заорала.

— Боишься, что уговорю не уходить? — Он погладил пальцем мою щеку. — У меня нет права просить тебя остаться. И я бы никогда не предложил тебе быть любовницей, чтоб ты знала. Ты заслуживаешь лучшего.

— Да что ты? — ухмыльнулась. — Вот оно что!

— Обещай, что поборешься за себя, что больше не согласишься быть запаской.

— Рома.

— Обещай, что без меня станешь счастливой.

Я застыла в его глазах. Защекотало в груди. Мне показалось, его зрачки вдруг расширились.

— Варь. — Он облизал губы. Его черные ресницы подрагивали. — А если бы не Янка, осталась бы?

Он пустил меня в свой дом без вопросов. Грел мои ступни в своих ладонях. Отчаянный нежный чужак. Заваривал чай с малиной. Лечил мои раны. Целовал мои глаза и ссадины. Укутывал одеялом и кормил с ложки.

Может, он самое ценное, что у меня было? Или чего не было…

Да я и не заслужила его. Я заслужила его потерять.

Больно. Больно. Больно.

— Нет.

Он кивнул горько и отрешенно.

— Возьми этот, — он стянул с себя толстый вязаный свитер с молнией на высокой горловине. — Он теплее. — Ловко продел мою голову и всунул руки.

Я не сопротивлялась. Я просто хотела, чтобы все поскорее закончилось. Тихо. Без сцен. Без меня.

Его теплый запах ударил в нос. Запах его кожи. Его шеи. Лосьона после бритья.

Он убрал сбившиеся волосы с моего лица. Я дернулась: все это было слишком мучительно. Но он не опустил, сжал мои щеки в ладонях. Я закрыла глаза, как только приблизилось его лицо.

— Посмотри на меня, — голос тихий, — последний раз посмотри.

Я собрала все равнодушие внутри, остатки достоинства, всю свою злость и боль. Разомкнула веки.

Черные нежные глаза оказались так близко, что непроизвольно сглотнула. Слезы потекли по щекам.

Да черт возьми, как он делает это со мной?!

Сорвала его руки и отошла.

— Куда ты пойдешь?

— Не твое дело! — я рявкнула и накинула куртку.

— Куда?! — заорал.

— К подруге в Тверь! — я закричала в ответ. Сердце колотилось.

— Пуховик надень, — он дал мне свою куртку.

— В этой нормально, — я потянулась к молнии.

— Надень, сказал! — он заорал и сорвал с меня куртку. — Тонкая, не видишь? Совсем дура что ли?! — он всунул меня в свой пуховик. Его трясло, руки плохо слушались. Он тяжело дышал.

Что мы наделали друг с другом?

— Обувь тоже не пойдет, — он рванул к шкафу и принялся перерывать коробки. — Да гребаный болт, где..?

Он вернулся с парой ботинок и надел их на меня. Зашнуровал. Я стояла как пятилетка.

— Я отвезу тебя, — он выпрямился.

— Не отвезешь. Не хочу. Я больше тебя не хочу!

Он стоял молча и неподвижно.

— Все, Рома, все, — я потерла лоб. Он потянул ко мне руки и надел свою шапку.

— Возьми, — он достал из заднего кармана деньги.

— Нет!

— На первое время, — всунул купюры в карман моей куртки. Я попыталась его остановить. — У них брала, у меня брезгуешь?

Я будто в камень превратилась. Мы так сильно обижали друг друга сегодня. Он опустил в карман визитку.

— Там телефон сервиса, если что, найди меня. Я такси тебе вызову, — он взял телефон.

Я старалась не думать и не чувствовать. Сейчас все закончится.

Потерпи, Варя, потерпи.

Мы молча стояли рядом друг с другом. Воздух был густой, плотный, тяжелый.

— Приехала машина, — его сдавленный голос встрепенул меня. Я кивнула. — Я провожу.

На автомате вышла за порог. Все. Я сюда больше не вернусь.

Спускалась вниз. Его шаги звучали позади. Близко.

На улице было свежо.

Рома подошел к водителю, что-то ему сказал и протянул деньги. Потом повернулся ко мне.

— Ты знаешь, как меня найти. — Он шагнул ближе и поправил воротник моей куртки. — Я не прогоню, — он прошептал и горько кивнул. — Поняла?

Я неуверенно подняла руки и тепло обняла его. Пар клочками скользил изо рта. Я зажмурилась. Он крепко прижал меня к себе.

— Не мерзни там без меня, Барбариска. И не влезай в дерьмо.

Надо ехать, иначе разревусь, как сентиментальная малолетка. Я быстро поцеловала его в щеку и бросилась к дверце, как вдруг он схватил мою руку.

Я обернулась: он тепло сжимал мою ладонь. Переплела свои пальцы с его, наблюдая за движением наших рук. Отчаянный жест на прощание. Последнее тепло от него.

Сжала и высвободила кисть, заскочив в душный салон такси. Я смотрела на пассажирское сиденье перед собой, но видела боковым зрением, как он стоит в одной футболке, сунув руки в карманы джинс.

Машина тронулась.

Рома остался.

В вагоне пахло пластиком, едой из контейнера и чем-то сладким — мармеладом? Воздух был тяжелым. Я устроилась у окна и уставилась в серый декабрь: промерзшие деревья, редкие фонари, заснеженные дачные крыши, одинокие, будто забытые миром.

Я была особенным ребенком. У меня был дар: я не пачкалась, в отличие от других детей. Беззаботно носилась по улицам в белоснежном платье на зависть маминым подругам. Оно на мне не мялось будто даже. А на туфельках не оседала пыль. Грязь на меня не налипала, если налипала — сама отваливалась. «Всегда чистенькая». Мама не могла нарадоваться на чудо-ребенка.

Она бы пришла в ужас, узнай о моей душевной нечистоплотности.

Я была особенным ребенком. У меня был дар: все хорошее само отваливалось. А если налипало, я сбивала с себя отчаянно, словно пламя. Предавала самых искренних подруг, обманывала доверие близких, и врала, врала… Я не умела обращаться с чужой душой, со своей тоже плохо справлялась, если честно.

Но никто и не ждал от чистой красивой девочки душевной чистоты, не требовал искренности и нежности. Не нужно было об этом беспокоиться. Всем хватало того, что они видели. Никто не ходил в закулисье, так далеко никто не ходил…

Красивая чистенькая девочка — уже слишком много. Она уже прекрасна. Она уже совершенна.

А мне так хотелось показать им все уродство этой красоты.

Я училась плохо — мне ставили оценки «за глаза». Разве может «чистенькая красивая девочка» быть глупой?

Я дралась в школе. Учителя заступались за меня. Да разве может «чистенькая красивая девочка» нападать?

Я хамила родителям, а они просто говорили «малышка устала».

Да, малышка устала.

Я кричала так громко. Я измазывалась в самой зловонной грязи. Я творила гадости.

А мне прощали все. Я всегда оставалась «чистенькой красивой девочкой».

Они не замечали ничего.

Меня не замечали.

На стекле отпечатки лбов и щек прежних пассажиров. Подумалось: сколько таких, как я, уезжали в никуда с потрепанным сердцем и ненужными воспоминаниями?

Нельзя было думать о нем. Нельзя.

Но его голос прорывался в голове, с хрипотцой, усталый. Мы наговорили столько дерьма. Да какая разница, мы больше не увидимся.

Я вжалась в кресло, спряталась в пуховик, как в панцирь. Все. Хватит.

Он вообще кто такой?

Я ничего о нем не знала. Мы случайные. Коллизия. Сбой.

Он пригрел меня в ладонях, как птенца воробья, и я повелась.

Жалкая.

Я заставила себя моргнуть, резко и зло. За окном мелькнула табличка со станцией, а я даже не успела прочитать название.

Стиснула зубы. Внутри все саднило. Я дышала через нос, глубоко, будто спасаясь от паники.

«Ты забудешь его. Обязательно забудешь. Через неделю — равнодушно. Через месяц — пусто. Через год — вообще не вспомнишь, как его звали.

Я повторяла это мысленно, как мантру.

Но все равно без него стало холодно.

Я подтянула горловину почти до самых глаз, спряталась в нее, как в нору. Его свитер был теплым, шероховатым, немного жестким и колючим, но все же мягким, как внутренности старой игрушки. Как и сам Рома… И я помнила так хорошо, что он был еще теплым от его тела, когда оказался на мне.

Внутри вязанной ткани я чувствовала его объятия. Жаркие и покалывающие. А может, просто в ткань въелась его нежная забота, та, которой он укрывал меня по ночам. Эта ткань касалась меня на нем, теперь касается без него.

Я вдохнула глубже. Снова. И еще раз. И с каждым вдохом внутри что-то начинало пульсировать, как разбуженный нерв.

Ну не надо, Варя.

Он пах... как пахнет только Рома. Настоящим, телесным, с терпкой примесью технического. Пах его руками, его смехом, его затылком, который я трогала пальцами. Он пах тем, как он смотрел на меня в темноте. С нежным волнением. Тем, как стучала его грудь, когда я прижималась. Тем, как он молчал, когда обоим хотелось кричать.

Я беспомощно уткнулась носом в ткань и закрыла глаза.

Я скучала уже.

Спрятала холодные руки в карманы. Внутри что-то было.

Достала чек из аптеки. Антибиотики, жаропонижающие, заживляющие мази. На крошечной бумажке его теплая забота обо мне. Глаза заслезились. Бережно сложила и вернула обратно.

Здесь еще что-то: мятная жвачка. Я помню этот запах в его дыхании. И пощипывающий холодок на его языке. И движение его челюсти. Он был неразлучен с этими дурацкими пластинками.

За окном замерзшая река, ивы, согнутые ветром, как женщины, которых никто не обнимал. Я перевела взгляд на свое отражение в стекле. Бледное, уставшее лицо, перекошенное болью. Я сегодня героиня дешевой дамы, кто бы мог подумать.

Электричка неслась вперед, а я оставляла все позади. Только сердце, чертов предатель, все еще дергалось в ритме его медленных рассеянных шагов.