Измена. По нотам любви

Глава 1

Покидая свой кабинетик, я как всегда проверяю, не забыла ли чего-нибудь выключить. Кабинетом назвать не могу. «Кабинет», в моём понимании — это непременно кожаное кресло, большой стол, а на нём — органайзер, как минимум, из малахита. Вот у Марка, моего начальника, кабинет! Настоящий. А у меня — кабинетик. Со столиком из ДСП, ноутбуком, который таскаю с собой постоянно. С крутящимся креслом, на котором уже переломаны оба колёсика.

Но большего мне и не надо! С тех пор, как живём у Артура, любая каморка, где нет его мамы — для меня просто рай. Квартира у мужа прекрасная, очень просторная. И там, если честно, хватило бы места ещё и моих разместить. Два яруса, площадь в сто двадцать квадратов. Большая винтовая лестница, ведущая к нам, на второй. Ида Карловна спит в нижней спальне.

Мы вообще-то хотели уехать, снять, а потом уж купить что-нибудь для себя. Но свекровь каждый раз умудрялась устроить спектакль. Стоило нам заикнуться о переезде, как она моментально хваталась за сердце, за лоб, или за то и другое. Просила накапать сердечных, ложилась и грустно смотрела в окно. И Артур неизменно сдавался! Говоря, что «в этом доме он вырос». Что «здесь маме будет тоскливо одной». А о том, чтобы мама уехала, не было речи. Ида Карловна никогда не покинет пределов жилища. Из дома на Чернышевского её вынесут только вперёд ногами. И то, ещё очень не скоро! Невзирая на весь «моно-театр».

Так и живём! Артур снял квартиру для репетиций. Ему это нужно, я знаю. Уединение — важная часть его творчества. А Липницкий — творец! Несомненно, от Бога. Когда мы познакомились, он уже был «подающим надежды молодым пианистом», аккомпанировал оперной диве, на сцене Калининградской областной филармонии. Сейчас он — солист. Выступает в составе оркестра. И званий в его послужном больше, чем родинок у меня на спине.

Я тоже — «творческий вид». На том и сошлись! Правда, моя стезя — визуальное творчество. Я — фотограф. С недавних пор ещё иллюстратор. Дизайнер. Верстальщик. Художник. В общем, сама не знаю, кто я! Но мой босс говорит, что без меня их издательство рухнет.

«Тисман Паблишинг Хаус» — едва ли не единственное на всю нашу область издательство книг и журналов. Наш печатный станок непрерывно штампует шедевры известных писателей, исполняет печать на заказ. Периодика составляет лишь малую часть от всего. А ещё есть подарочный спектр! Это книги большого формата, где мои фотографии области, города, лиц и событий, занимают почётное место. Даже имя «Ульяна Севастьянова» значится в списке одним из первых.

Да, я не стала брать фамилию мужа. Во-первых, она у него слишком звучная! Липницкий у всех на слуху. Когда произносишь, у собеседника сию же секунду возникает вопрос:

— А это не тот Липницкий, который…?

— Тот, тот, — спешу убедить.

И став Липницкой, я бы осталась всего лишь «супругой маэстро». А я ведь не просто супруга! Я больше. Я — Муза. По крайней мере, так говорит сам Артур. К тому же, ещё со времён своей юности, я подписывала все свои работы, как «Ульяна Севастьянова». Именно эта фамилия вывела в ТОП моё имя! Так что сменить её, значит, начать всё с нуля. Севастьянову знают. Липницкую вряд ли. Вот так и живём.

Уходя, не забываю сложить свой любимый, потрёпанный временем Никон. С тех пор как отец подарил ещё в детстве, я практически не расставалась с ним. И даже в наш век цифровой фотографии, предпочитаю забытую многими плёнку. Это как пластинки взамен CD дискам. Артур знает, в чём суть! У него дома целый стеллаж всевозможных пластинок. Как правило, классика…

«Артур», — вспоминаю, смотрю на часы.

Муж опять будет ругаться! Скорее всего, уже ждёт? Завозилась! Выбирала хорошие фото из целой серии сделанных мною для буклета турфирмы.

Выбегаю в коридор, закрываю замок на двери. В этот момент слышу голос.

— Ульян! — это Марк. Мой бессменный начальник, наставник. И просто хороший человек. Это он заприметил меня на одном мероприятии. Я делала фото для местной газеты. А он предложил побеседовать. Спустя пару месяцев, взял меня в штат.

— Аушки? — стоя вполоборота, я улыбаюсь ему.

Марк красив, по-мужски. Но красота его не видна постороннему глазу. Я бы сказала, что он очень сдержан в одежде, в манерах, в общении с людьми. Даже чем-то похож на актёра из Дании. Как его там? Мадс Миккельсен. Правда, тому уже лет очень много! А Марку всего сорок пять, будет в этом году.

Дедушка Марка был немец. Женился на русской, остался здесь жить. Так что Марк — полукровка. Оно и видно! Немецкая чопорность, замкнутость, трудоголизм. Что и позволило сделать фамилию деда известнейшим брендом, который у всех на слуху.

— На счёт выставки думала? — стоя в паре шагов от меня, уточняет Марк Тисман, — Время есть выбрать фото. Помнишь, ты делала для проекта «Урбанистика», или «Одиночество в городе»? Там есть несколько очень хороших работ.

Речь о международной выставке фотографии на базе проекта Nat Geo Wild. Всего-то и нужно, отправить работы на сайт. Пока из России ещё принимают. А я всё никак не сподоблюсь найти подходящие…

— Я подумаю, Марк. Обязательно выберу! Щас спешу, — говорю, бросив взгляд на часы.

Марк усмехается, сунув руки в карманы:

— К Липницкому?

— Откуда знаешь? — улыбаюсь кончиком рта. Хотя догадаться нетрудно! К кому же ещё я могу так спешить?

Марк поднимает глаза на меня:

— Так он уже ждёт, — и кивает себе за плечо, — Наш газон затоптал. Ты скажи ему, Уль! Не для него ведь сажали?

Я качаю в ответ головой. Марк и Артур, отчего-то терпеть не могут друг друга! Хотя никогда не общались особенно близко. Может быть, в этом и суть? Вот пообщались бы, и неприязнь, непременно прошла.

— Серьёзно? О, Боже! — вздыхаю, сую маленький ключ от кабинета в карман.

Октябрь вынуждает одеться теплее. Но я безгранично люблю этот месяц! За его запоздалую солнечность, золото лиственных крон. За то, каким фотогеничным он может быть, при желании.

Простившись, бегу в направлении выхода. Марк был прав! Мой Артур уже тут. Как всегда, в нетерпении курит, топча наш газон. А вернее, бордюр у газона. Носки его длинных туфлей загибаются кверху. Плащ, распахнутый ветром, делает мужа похожим на суперзвезду. Обожаю, когда он такой! Нарочито небрежный, задумчивый, глядящий вдаль.

— Артюш! — выбегаю навстречу. Несусь.

И, поймав меня, он наклоняется, чтобы своими губами коснуться моих. И пускай, что его пахнут дымом! Я возбуждаюсь одним только чувством того, что он — мой…

— Ну, и долго я ждать должен? — вполне ожидаемо фыркает он.

— Марк задержал, — говорю, предвкушая тираду.

— Ага! — заключает Артур, — Ну, а кто же ещё? Сам кукует, небось, допоздна в своём теремке?

— Ну, ему спешить некуда, — пожимаю плечами, пытаясь поймать край шарфа, унесённого ветром. Сегодня на мне сине-жёлто-зелёное платье, пальтишко поверх и ботинки с небольшим каблучком. Всё-таки праздник! День рождения папы. Куда и отправимся. Как только Артур прекратит возмущаться моим опозданием.

— Вот именно, некуда! — бросает мой муж, спрыгнув с бордюра на землю и затушив сигарету носком, — У самого семьи нет, и другим не положено?

Мне становится даже обидно за Марка. Его вины нет в том, что он одинок и не встретил достойную женщину. С первой женой он развёлся давно, ещё лет десять назад. Та увезла его дочь за границу, вышла замуж повторно. А он предпочёл посвятить себя бизнесу. Расширил услуги издательства, купил магазины. Теперь у нас два! У него. Не у нас. Я привыкла себя отождествлять с «Тисман Паблишинг». Потому мой Артурчик ревнует.

— И почему вы друг друга не любите? — я усмехаюсь, садясь в приоткрытый салон нашей Вольво. Артурчик сказал: «Раз не станем копить на квартиру, то не лишне машину купить». Чтобы ездить, как взрослый, а не как пионер.

— Мы с твоим Тисманом — антагонисты, — говорит он, усевшись за руль.

Я с упоением за ним наблюдаю. За тем, как он бережно трогает раму руля. Точно также он трогает клавиши, перед тем, как сыграть. Точно также он трогает всё! В том числе и меня. Перед тем, как…

Включается радио. Новости кончились. И диктор с радостью объявляет, что далее следует «Дискотека 90-х». Открывает её мой любимый трек, «Гости из будущего». Помню, я очень любила эту группу, и даже постер висел на стене.

— Без тебя нет меня,

Ты волнууууешься зряяаа…, — поёт Ева Польна.

Артур выключает звук радио. Я знаю, что он ненавидит «попсу». Причём, в его понимании попсой является всё абсолютно. Всё, кроме классики! Вот её он готов слушать денно и нощно.

— Заблудиись в моих снах,

Улыбнииись мне в отвеет, — продолжаю я петь.

— Уль, не пой! — возражает Артур. Он терпеть не может, когда я пою. А петь я люблю! Пускай, с его слов, обладаю отсутствием слуха.

— Ты послушай, какие слова, — отвечаю я с чувством, — Я с тобой! Я — твоя! И для меня не секрет, без меня тебя тоже нет.

Всё это я произношу в форме стиха, великодушно щадя его слух.

Артурчик задумчиво хмыкает:

— Вот с этим согласен.

— С чем? — я смотрю на него, склонив голову на бок.

— Что без тебя нет меня, — произносит мой муж, неотрывно следя за дорогой. Густой тёмный чуб надо лбом чуть спадает. Он стрижётся не слишком коротко. Оставляет бакенбарды, плавно переходящие в контур щетины у него на лице. Мягкие волосы, в которые я так люблю погрузить свои пальцы…

— Там наоборот, — поправляю его, — Сначала без тебя нет меня, а потом…

— Ну, я так и сказал! — возражает Артур, — Без тебя нет меня.

— Без тебя, — отвечаю с нажимом.

— Нет меня, — продолжает он фразу.

— Меня! — тычу пальцем в себя.

— Нет! — усмехается он, становясь по-мальчишески дерзким, — Меня.

— Ну, почему ты всё время споришь, Артур? — говорю я с обидой, — Почему не взять и не согласиться?

— Не согласиться, — повторяет конец моей фразы. Отчего меня аж корёжит!

— Я сейчас укушу тебя!

— Нельзя сейчас, я за рулём, — хохоча, он косит на меня тёмным глазом.

— Тогда потом! Напомни мне, — сцепляю я руки на груди.

Артюша ведёт языком по губе:

— Потом я и сам покусаю тебя в этом платье!

— Артур! — отстраняюсь, когда он пытается тронуть меня за коленку, — Веди себя прилично. Мы к родителям едем.

Насколько нас помню, мы вечно вот так… Все двенадцать лет брака, как дети.

— Ты в этом платье похожа на уточку-мандаринку, — смеётся Артур.

— Сам ты уточка! — хмурюсь с обидой, заправив за ухо русую прядь.

Я от природы «каштанка». Глаза карие, волосы с лёгкой волной. Никогда не считала себя красавицей. Обаятельной, да! Но красивой… Хотя Артур говорит, что я — средоточие женственных черт. Ну, а он? Воплощение мужских.

— Я — селезень, — отвечает серьёзно, — Я же мужик!

Я смеюсь, откинувшись на сиденье:

— Мужик, вжик-вжик!

Этим «вжик-вжик» мы зовём нашу близость. Чтобы никто не догадался! Особенно, «мама», точнее, свекровь. Забавно звучит за столом, когда он говорит: «Вжик вчера удался». А Ида Карловна напрасно пытается понять, что он имеет ввиду — кисель, или булочку?

Мама, конечно же, дома. Она не поехала с нами. И пусть! Знаю, сваты не по вкусу её высочеству. Она хоть и не вслух, но не считает их ровней себе. Ещё бы! Искусствовед, с двумя высшими. Муж — дирижёр, сын — пианист. Одних только званий и грамот штук сто!

А мои что? Папа — рантье. Хоть звучит и красиво, но по факту он просто сдаёт торговую площадь в аренду. Раньше сам торговал, а теперь отстранился от дел. Мама просто швея, хотя и хорошая. Оба окончили техникум. Папа учился на слесаря, работал сперва на заводе. Потом, в девяностых, они с приятелем сделали маленький бизнес. Открыли кисок, продавали жвачки и пиво. Киоск превратился в большой павильон. А затем, когда на этом месте администрация города соорудила ТЦ, им перепала торговая площадь.

«Авантюристы», — так называет Ида Карловна тех, кто оказался предприимчивым, как мой отец. Мою маму она за глаза называет «белошвейка». А мои называют её как угодно, но только не Ида!

— Седовласка, — зовёт её мама.

— Болезная, — кличет отец за глаза. Так как главной отмазкой свекрови является мигрень. Она же — «болезнь аристократов». Как любит она повторять!

— А мы не гордые, у нас болезни простые: понос, бодун и насморк, — отвечает на это мой папа. И сейчас непременно ответит! Я знаю. Но Артур не в обиде. Он, хоть и смеётся со всеми, но любит её, свою мать. Даже не знаю, кого любит больше. Меня, или маму? Меня, или музыку? Меня, или…

Артур кладёт руку ко мне на колено. Сжимает его и ведёт по бедру. Отнимает ладонь только, когда проезжаем трамвайные рельсы.

Вдоль проспекта Мира мы катим неспешно по городу. Мимо парка Ратсхоф, который запущен властями, а жаль. Справа — церковь Архангела Гавриила, а позади неё — старое кладбище. Там похоронены все представители знати. Чиновники, воры, бандиты, врачи. Там же покоится папа Артура. Под большим серым памятником, изображающим его в полный рост. Яков Моисеевич Липницкий умер пятнадцать лет тому назад. Ещё до нашей встречи с Артуром. Как говорит Ида Карловна: «Жил сверх меры, истратил себя». Так и гласит эпитафия: «Ты отдал себя музыке, музыка будет жить вечно».

Я знаю, Артур вспоминает отца каждый раз, находясь возле кладбища. Так что теперь уже я кладу свою руку к нему на бедро. Просто тихо кладу, чтоб почувствовать близость. Не хочу, чтобы он, как отец, также «тратил себя»! Но мне, увы, не под силу его уберечь от избыточных чувств. От тех чувств, что нужны ему как кислород. От его любви к музыке!

— Не заводи меня, женщина, иначе я за себя не ручаюсь, — шепчет Артюша. Поняв мою близость по-своему.

Я убираю ладонь и смотрю на него:

— Я люблю тебя.

Он глядит на меня, изогнув одну бровь. И глаза излучают такое тепло. Вместо признания, он произносит:

— А давай заведём малыша?

Я отрываю лицо от обивки. Недоумённо взирая на мужа. Он так долго об этом молчал. Я уже и забыла! Отложила вопрос «на потом». И забыла, что мне тридцать три. Что времени, в общем, не так уж и много. Увлеклась, и работой, и жизнью в угоду своим интересам, в угоду ему. Ведь Артур говорил:

— Поживём, а потом…

Мы пожили, а после он стал подниматься по лестнице вверх. Выездные концерты, гастроли, международные конкурсы в Дании, Чехии, Англии. Куда я, конечно же, ездила с ним! Ни о каком ребёнке в таком жёстком ритме речи не шло. А потом… Пандемия. Ударила так, что я до сих пор ощущаю вибрации в сердце, когда вспоминаю тот год. То, каким был Артур. Чёрным, мёртвым. Я тщётно пыталась его воскресить! И даже вопрос о ребёнке опять поднимала. Думала, может быть, это его взбудоражит? Но, нет!

Нам на помощь опять пришла музыка. Артур снова взял себя в руки. Он начал писать. Так увлёкся, что даже забыл о депрессии. Та отступила под натиском силы искусства. А я? Я просто была рядом с ним. Была счастлива тем, что он снова живёт и творит. А теперь…

— Ты серьёзно? — шепчу я, не веря ушам.

Артур улыбается, сам поражённый озвученным.

— Более чем, — говорит. И, включив поворотник, уходит левее. Съезжая с проспекта на улицу детства, мою.

— Я согласна, — отвечаю, как будто мне есть над чем думать. Да я давно уже согласилась на всё! Когда отдала ему руку и сердце. Когда стала Липницкой. Пускай и отвергла фамилию мужа. Но в мыслях и в сердце я — Уля Липницкая. Супруга маэстро. Жена.