Измена. По нотам любви

Глава 19

Дождь всё же пошёл. Нет, полился! Но мне всё равно. Я бреду меж домов. Поначалу отчетливо слыша его громкий зов сквозь темнеющий город.

— Ульяна! — кричит позади.

И я жду, что догонит. Вопьётся ладонями в плечи! Не даст мне уйти…

Только дождь шелестит, капли льются по лбу. Я оставила там свою шляпку. Свой клош. И теперь мои волосы мокрые. Капли сочатся за шиворот, шарф весь промок. Я вообще вся промокла. И пусть! Так не видно, что плачу. И слёзы сливаются с каплями с неба. А прохожие мимо бегут под зонтами, спешат.

Один из мужчин, с большим чёрным зонтом, настигает меня, тормошит:

— С вами всё хорошо?

— Что? — поднимаю глаза.

Он держит зонт надо мною:

— Вас проводить?

— Нет, не надо, — я мягким жестом его отвергаю и продолжаю идти. Но куда?

В тот момент, когда насквозь промокло не только пальто, но и свитер под ним. Я, удивлённая, вижу подъезд отдалённо знакомого дома. И с чего бы судьба привела меня именно к этому дому? Просто я машинально пришла.

Просто здесь живёт Тисман. Он знает! Просто из всех моих близких, друзей и знакомых, о том, что Артур изменял, знает он.

Я звоню в домофон. У него домофон на дверях. Дом элитный, не очень высокий, всего шесть этажей. Он построен давно, но недавно все здания здесь подвергали масштабному евроремонту. Старина сохранилась! Но только на фоне былой старины проступает теперь современная сущность.

— Кто там? — раздаётся внутри аппарата.

Я, вытерев влагу с лица, говорю:

— Это я! Марк, открой.

— Кто? — удивляется он. Не расслышал.

— Ульяна, — отвечаю в динамик.

В тот же миг двери подъезда пищат, пропуская меня.

Ноги словно налились свинцом. То ли от долгой ходьбы, то ли от тяжести ноши, которую вынести мне не по силам.

Дверь квартиры слегка приоткрыта. В полумраке полоска белёсого света, сияет, как факел в ночи.

Я была здесь всего пару раз. Забирала бумаги у Марка, когда он болел.

Он стоит на пороге. В пижаме, какую, наверное, носят педанты. Рубашка на пуговках, брюки. Всё тщательно, ровно и чисто. Всё в духе Марка.

— Ульяна? Ты что? Что случилось? — накрывает вопросами, словно волной.

Меня бьёт озноб. Только сейчас ощущаю, как сильно замёрзла.

— Ульяна, да ты же вся мокрая! Господи! Скорей, заходи! — отступает на шаг.

Я вхожу внутрь квартиры. Внутри никогда не была! Здесь уютно, что видно с порога. Всё в духе Марка, в классическом духе. Деревянная мебель, обои с полосками белой лепнины. Под ногами паркет. Он с порога даёт мне обуть свои тапки.

— Прости, женских нет, — говорит.

— Ничего, — отвечаю.

— О, Господи! Как же ты умудрилась так сильно промокнуть, Ульян? Ты что специально стояла под ливнем? — он изучает моё пальто. С него даже капает на пол.

Хочу извиниться, вот только язык прилип к нёбу. И всё, что могу, промычать:

— Где туалет?

Посетив его, я умываюсь, смываю со щёк струйки туши. Слегка выжимаю предложенным Марком полотенцем, свои насквозь промокшие волосы. Так-то лучше! Но Марк, увидев меня, недоволен:

— У тебя свитер мокрый и джинсы. Ульян, подожди! Я сейчас тебе вынесу новый комплект.

— Да не нужно, Марк! — говорю ему в спину.

Но Марк поднимает ладонь, демонстрируя мне, что настроен меня переодеть.

— Вот, — появляется он, держа в руках стопку вещей, — Тут два свитера, на выбор. Один с горлом, другой без. Ещё двое брюк, на шнурках, так что ты можешь их затянуть потуже, чтобы было как раз.

— Марк, это правда, лишнее, — я тщётно пытаюсь.

Но Марк непреклонен:

— Ульян! Ты пришла, ты вся мокрая. Ты моя гостья! Давай я решу сам, что лишнее, а что нет, хорошо?

Вот такой же он и на работе! Не терпит, когда я перечу. И я соглашаюсь. Благо, что сил спорить нет.

Примерив, решаю надеть тёмно-синие брюки на толстой резинке. Шнурок, в самом деле, помог «сбросить» пару размеров. Пуловер, что Марк предложил, очень мягкий, уютный и пахнет приятно. Немного парфюмом, немного древесной смолой.

Нахожу Марка в кухне. По дороге успев рассмотреть, как устроен его холостяцкий альков.

— У тебя здесь уютно, — роняю.

Пугается:

— Ой! Ты уже? — оглядев меня, он изрекает, — Тебе идёт!

— Да, спасибо, — подворачиваю я рукава, чтобы сделать немного короче. У Марка фигура покрепче, он выше. Хотя и довольно худой.

— Я не спрашиваю, что случилось. Просто жду, что расскажешь сама, — ставит на стол чашки с горячим, дымящимся чаем. Рядом с ними — тарелку с печеньем и мёд.

Опускаюсь на стул и кусаю губу. Мне так стыдно! Как будто сама изменила.

— Ты был прав, — наконец говорю.

— В чём? — Марк подвигает мне чай, — Пей, пока горячий! Тебе нужно согреться.

Я делаю первый глоток, закрываю глаза, наслаждаясь:

— В том, что Липницкий мне врал.

Марк хмурит лоб и молчит.

Усмехнувшись, бросаю:

— А я дура, ещё защищала его! На тебя, вот, набросилась.

— Ну, мы уже это проехали, да? — напоминает он, — Что-то случилось? Ты рассказала ему? Показала снимки?

— Нет, не пришлось, — отвечаю, — Я просто наведалась в студию, где он даёт уроки музыки. И не только.

Марк молчит. Но молчит выжидающе! Весь он, от хмурого лба и до рук, что сжимают горячую чашку, обращён в мою сторону.

Я продолжаю со вздохом:

— Дело в том… Я была там давно! Просто так сложилось у нас. Я его не беспокою, когда он работает. А тут… Наш с тобой разговор… И не только! Дело в том, что я видела их. Её. Один раз в дендрарии! Тогда Липницкий сказал, что это была просто случайная встреча. Ещё раз она приходила к нему на концерт, в филармонию. Но тогда это было вполне ожидаемо. Вот. А теперь… Я пришла на квартиру. А там…

Закрываю глаза. Вспоминаются шторы. И каллы. И пояс от платья. И он, виновато кричащий о том, что измена в порядке вещей.

— Ты… застукала их? — пытается Марк угадать.

Я смеюсь:

— Ну, почти. Она выходила из подъезда. А он… Он открыл, полуголый. В квартире улики. Ну, в общем… Всё ясно, как божий день. Тут и говорить нечего.

— И ты просто ушла? — добивается Марк.

— Нет, не просто, — бросаю, — Я добилась признания. Даже без пыток. Артур не стал врать. Хоть на этом спасибо! Он сказал, что такие, как он, изменяют и это нормально. Сравнил это с вредной привычкой. Говорит, курить вредно, но я не могу не курить! Ну, а я — это нечто другое. Я не то, что она.

Марк, наконец, получив всю картину, прячет в ладонях лицо:

— Я не хотел, Ульян! Правда.

— Да ты тут причём? — удивляюсь.

— Ну… если бы не эти фотографии, то ты бы не заподозрила, — морщится он, как от боли.

— Ага! — отвечаю язвительно, — И ходила бы в дурочках ещё чёрт знает сколько. Ну, уж нет! Я должна быть тебе благодарна, ты слышишь? За всё! И за то, что открыл мне глаза.

Он пыхтит и кусает кулак:

— Ну, и что же теперь?

Я пожимаю плечами:

— А что может быть? Разводиться. Пускай он живёт со свей Бэлой. Её, кстати, Бэла зовут! А я? Ну, что я? У меня фотография, новый проект. У меня есть издательство. Ты.

Брови Марка взлетают на лоб. Рот смягчается в лёгкой улыбке:

— Ну, я у тебя был всегда. Был и буду.

— Спасибо, — киваю.

— Ну, только нет смысла ставить крест на себе. Ещё замуж выйдешь, родишь, — говорит о вещах, о которых я даже подумать не смею.

Я кривлюсь, словно съела лимон:

— Боже, нет! Никогда. Никогда уже я не смогу полюбить никого также сильно. Пойми! Ведь я для него всё, буквально. Я вся для него! Его интересы всегда были выше моих. Вот сказал бы: «Ульяна! Мы уезжаем, и будем жить за границей». Я бы бросила всё и уехала! Попросил бы родить — родила. Сказал бы мне с моста сигануть…

— Ульян, перестань, — тянется Марк, чтобы взять меня за руку.

Я смаргиваю слёзы, кусаю губу. Как же больно! Как больно.

— Ты любил в своей жизни кого-нибудь? — говорю.

— Да, любил. И люблю, — отзывается Тисман.

— Жену? — поднимаю глаза.

— Её раньше любил, а сейчас… — его взгляд стекленеет.

— А сейчас перестал? — говорю.

— Время лечит, — бросает.

— Надеюсь на это, — шепчу.

Мы пьём чай, размышляя о наших разбитых сердцах. Я смотрю на часы:

— Ой, как время летит.

— Ты куда-то торопишься? — щурится Марк.

— Представь, никуда, — пожимаю плечами.

— Ну, тогда посиди. Твоё пальто мокрое. Я могу дать тебе куртку, свою. А пальто привезу на работу, — рассуждает он вслух.

— Ну да, дай почву для сплетен! Представь, что подумают, если узнают, что я гостевала у Тисмана? — я усмехаюсь, представив глаза наших кумушек.

— Пускай думают, что хотят, — Марк вздыхает.

— Хотела спросить, — говорю, — Можно?

— Спрашивай, — смотрит поверх своей чашки.

Я опускаю глаза:

— Что ты всё время печатаешь?

— Книгу, — спокойно отвечает Тисман.

— Да ладно! Роман? — улыбаюсь.

Марк чуть смущается. Взглядом блуждает вокруг. Наверное, думает, как отшутиться?

— Ну, скажем так, я пока не решил.

— Документальное что-то? — смотрю на него.

— Нон-фикшн, наверное. Жанр необычный. Но, возможно, там будет смешение нескольких жанров, — внезапный порыв откровения гасится громким гудком из окна. На улице кто-то кому-то сигналит.

Марк гаснет, теряет желание вдаваться в подробности.

— Ну, не хочешь, не говори. Я потом прочитаю, — машу я рукой.

— Будешь моим бета-ридером, — шутит он.

— Почему не соавтором? — щурюсь в притворной обиде.

— Этот шедевр принесёт мне посмертную славу. Так что буду позориться сам, — говорит. И выходит в туалет.

Я лениво пинаю столовую ножку. И куда мне идти? К родителям? Нет, уж! Расстраивать папу не хочется. К брату, наверное, съеду. Куда же ещё? Для него это будет сюрпризом. В его тесной однушке приткнуться-то негде. А я же с котом! Нет, я Моцарта им не оставлю! Моцарт — мой кот. Хотя имя ему придумал Липницкий. Я б назвала его Васей. Ему Вася больше идёт.

Поднимаюсь, решив изучить обустройство кухонных ящичков. В одном из них, под стеклом, целый бар. Открываю искомую дверцу. Там виски и ром. Надо же! А я и не знала, что Тисман у нас — выпивоха. Или это он так, для проформа? Открыв одну из бутылочек, нюхаю. Запах приятный. Древесный и терпкий. Охота глотнуть из горла́. Сделать нечто такое, совсем запредельное! Чай не сумел, несмотря на всю сладость, убрать из души эту боль.

Сперва я, прижавшись губами, мочу язычок. Окунаю его в горячительный вкус незнакомого пойла. Написано, ром. Я не знаю, каким на вкус должен быть ром. Но этот ром мне точно нравится! Даже от мизерной капли уже полегчало. Совершаю один полноценный глоток. Морщусь, чувствуя, как вниз по телу сбегают мурашки.

— Ох! — я машу головой.

И чего я боялась спиртного? Наверное, эти проблемы остались там, в прошлом. Я, как это врачи называют, переросла! И теперь могу пить, не боясь опрокинуться навзничь.

Сделав ещё пару мелких глотков, ощущаю, как жидкость горячей волной пробегает от рта до желудка. Приятно. Тепло. И не больно.

Чтоб закрепить благотворный эффект от спиртного, делаю новый глоток. Закусить бы! Печенькой? Занюхать хотя бы. Рукавчиком.

— Ооооох, — выдыхаю.

Ну, вот! Ничего не случилось. Я жива и стою на ногах.

Я делаю шаг за печенькой к столу… И мир обретает туманный налёт! Так бывает, когда линзу трогали пальцем, и на ней отпечатался след. Эта муть не рассеялась. К ней вдобавок в ушах начинает звенеть. Я машу головой, отчего мне становится хуже! И теперь трудно вычислить, где холодильник, где стол, а где я сама…

Не сумев устоять на ногах, я валюсь на пол кухни. Валюсь, как мешок, переполненный чем-то тяжёлым. Жаль, я в отключке! И то, что творится потом, остаётся вне моего понимания…

Я не вижу, как Марк возвращается, входит на кухню. И находит меня в таком виде. Кричит:

— Уля! Ульяна! Что с тобой⁈

Как, упав на колени, берётся меня тормошить. Я мычу нечто нечленораздельное. А он пригибается ниже, пытаясь понять, что к чему. Но, увидев бутылку и пробку в моём кулачке, понимает всё сразу.

— Ульяна! Дурёха! Ну что ты наделала? Выпила что ли? Тебе же нельзя!

Марк знает, что мне нельзя пить. Все знаю. Все в курсе. А мне наплевать! Я лежу и не слышу, как он бьёт меня по щекам. Ему даже в какой-то момент удаётся вернуть меня в чувство. Я сажусь, но меня сильно рвёт. На него, на себя, на ковёр…

И тот свитер, что он щедро выделил мне, принимает на грудь всё, что съедено днём. В том числе и «Липницкие блинчики».

Да, наверное, это и к лучшему! Я жива, но в полнейшей отключке. Я стонаю, но мозг как в тумане. Так что я не узнаю, как Марк будет долго меня раздевать. Он застынет, раздев. Скомкав вещи, погрузит в стиралку. Я свернусь на ковре и продолжу стонать. Он вернётся на кухню, увидит меня, полуголую, жалкую. Взяв салфетки, убрав мои волосы, станет стирать с моих губ нечистоты.

— Моя бедная девочка, — скажет, совсем без брезгливости. А после, на сильных руках отнесёт на кровать. Оказавшись на мягкой постели, я тут же расслаблюсь. Прижмусь к нему, тихо шепнув:

— Не бросай.

Он зажмурится, силясь не чувствовать, как поднимается буря в груди. Как разбуженный мною вулкан его чувств, исторгает горячую магму. Я усну, пребывая в полнейшем неведении. И не чувствуя даже, как руки его осторожно блуждают по телу. Как, нащупав укрытую кружевом грудь, тихо-тихо сжимают её. А затем, опускаются ниже, ныряют под трусики…

Не услышу, как он ляжет рядом и стянет штаны. Не почувствую, как он прижмётся горячей, твердеющей плотью. И его тяжкий стон от соития будет за гранью моих рефлекторных возможностей. Я буду спать! Видеть сны про Артура. И во сне его руки, его крепкий орган настигнут меня. И в привычной манере присвоят себе мои тело и душу.