Измена. По нотам любви

Глава 36

Мама регулярно привозит еду. Подкармливает своих непутёвых отпрысков! Недавно была у них дома. Отец заподозрил неладное.

Говорит:

— Что-то, Уленька, ты похудела! Бледная какая-то, грустная.

Я напридумала всякого. Сказала, что денно и нощно корплю над проектом. Что с Артуром слегка поругались. Слегка! Главное, чтобы отец не звонил. Он не станет, я знаю. Это мама у нас любопытная.

«В каждой бочке затычка», — как любит говорить папа. А он сам не влезает в чужие дела, пока сами ему не расскажем. А я не скажу! Пока не скажу. Ещё есть время до нового года. Сделаю аборт, а уж потом начну всё с нуля. И одна. Без Артура.

Липницкий, к слову, молчит. Уже который день, нем, как рыба. Ну, хоть какая-то польза от моего представления, моноспектакля. Избавил меня от своей безответной любви! Наверно, теперь утешается с Бэлой? Запрет отменён! Ибо жена у него оказалась гулящая.

«Мать была права», — вспоминаю Артурово. Надо же! Ида, наверно, ликует? Хотя, вряд ли он ей рассказал обо всём…

В этот раза в котомке у мамы и суп и компотик, и даже пирог. Мой любимый, печёночный. Да, мама готовит его «на ура»! Сперва лепит блинчики, чуть румянит их на сковороде. Эти блинчики я в детстве ела просто так, без всего. И пирог получался достаточно куцый.

После печёночные слои промазываются соусом, с лёгкой остринкой. И отправляются печься в духовку.

Я глотаю слюну. Но в этот раз не от голода, нет! И, лишь учуяв печёночный запах, некогда мною излюбленный, убегаю в туалет. Там меня снова рвёт, хотя с утра уже было. Я и ела всего ничего!

Ничего, скоро эти мучения кончатся. И моё тело вновь будет радостно кушать печёнку во всех её видах.

Когда умываюсь, пытаясь придать себе вид здоровый и цветущий. Хотя это, ой как не просто! Выхожу. Натыкаюсь на маму. Она стоит в проёме кухонной двери и внимательно смотрит:

— Ты что? Тебя вырвало?

Я отмахиваюсь от её заботы:

— Да это так! Отравилась недавно. На работе съела беляш, а он оказался не свежим.

Прохожу мимо мамы на кухню. Стараюсь не чувствовать и не смотреть. Концентрирую взгляд на воде. Наливаю и пью.

— Ульяна! — голос мамы серьёзен.

Было наивным с моей стороны думать, что на этом закончится.

Я выдыхаю. Готовлюсь:

— Чего?

— Ты не хочешь мне ничего рассказать? — произносит с прищуром.

Знаю я его, этот прищур! Значит, мама уже навострила усы и не отступит, пока не узнает законную правду.

— Мам, сказала же! — пытаюсь юлить.

— Не юли! — наступает она, — Это что за дела? Ты беременна?

Я усмехаюсь с притворным азартом:

— Беременна⁈ Что⁈ Ну, ещё чего! Нет, конечно!

Слишком много эмоций в одном предложении. Мама чувствует это:

— Ульяна! Я — дважды рожавшая, знаю первичные признаки. Слабость, тошнота, раздражительность, боли внизу живота, — начинает она загибать свои пальцы.

Я закатываю глаза:

— Мам, у меня раздражительность не из-за этого. Ты понимаешь?

— А тошнота? — упирается мама.

— Мам, ну я же сказала! — в ответ раздражаюсь сильнее.

Заходит Юрец.

— Что за спор, а драки нет? — произносит с усмешкой. Хватает с печёночкой стопки один верхний блин, с наслаждением ест.

Я отвожу глаза, морщусь. И чего меня прёт от печёнки? Словно нарочно мой организм решил сделать любимое блюдо объектом моей нелюбви.

— Твоя сестра врёт, — произносит мамуля.

— Ой, эт не новость! — хмыкает Юрка, садится на стул, согнав Моцарта.

Полосатая морда шипит и впивается когтем в обивку.

— Вот же зверюга! — удивляется Юрка и выдвигает другой, дополнительный стул.

— Ты давно у врача была, Уля? — а мать продолжает допрос.

— У какого врача? — отвечаю устало.

— Гинеколога! — мама стоит за спиной и пытается выведать то, что уже итак знает.

Тут Юрка бросает:

— Беременна, что ли?

— Ты в курсе? — весь мамин азарт обращается к сыну.

Он давится блинчиком:

— Нет! Я… И с чего бы мне знать?

Между тем, Юрка знает. Он видел мои упаковочки с тестами. Даже однажды забытый стаканчик с мочой в уголке.

Правда, я выдала версию, хуже которой придумать нельзя. Словно бы это Морцарт напрудил в стаканчик, избрав его вместо горшка.

— А ну-ка смотри на меня! — нависает над ним наша мама. Вот уж ходячий детектор! Ей бы шпионов пытать.

— Чего, мам? Ну, чего ты пристала? Не буду я лезть в ваши женские дела, — пытается брат улизнуть.

Но мама берёт за плечо, призывая сидеть:

— Отвечай, что ты знаешь? Ты возил Улю к доктору?

— Нет! Я же вам не извозчик!

— Её каждый день так тошнит? — продолжает мамуля свой «блиц».

Юрка мешкает. За спиной у матери я активно машу головой, изображая протест.

Мама, резко ко мне обернувшись, ловит мой взгляд.

— Значит так, — оседает на стул, придавив собой Моцарта.

Тот едва успев спрыгнуть, шипит. В этом доме его притесняют! Не то, что у Иды. Не дают полежать, словить Дзен. Не найдя себе места на кухне, он молча уходит, неся хвост трубой. Демонстрируя миру своё отношение.

— Если это ребёнок Артура, то вам стоит снова сойтись, поняла? Нехорошо это, чтобы ребёнок рос без отца. Тебе нужно ему сообщить! Я уверена, он будет рад, и…

— Это не его ребёнок! — говорю тоном твёрдым, как камень.

Мать осекается:

— Ч-то?

— Так ты всё-таки да? — бьёт себя по колену Юрец, — А я знал! Только не спрашивал. Думал, сама скажешь? Ах ты, партизанка!

— Подожди! — выставляет мама ладонь, прерывая его, — Что ты сказала, Ульяна?

— Ты слышала, — отзываюсь спокойно, наводя себе чай.

Мама встаёт, на штанах остаются частицы кошачьей шерсти. Она неотрывно глядит на меня:

— А чей он?

— Не важно, — бросаю.

— Не важно⁈ — округляет она глаза, — Ульяна! Ты что, изменяла ему?

— Кому? — Юрка мечется взглядом, пытаясь понять, кто кому изменял.

Мама снова его прерывает:

— Ульян! Кто отец?

Я молчу.

— Я тебя спрашиваю! Как это вышло?

— Обыкновенно, мам! Как это выходит⁈ Тебе рассказать⁈ — нарастает моё раздражение, щёки краснеют. Минуя мать, я убегаю в гостиную.

Думаю, кинется следом. Но, нет! И, пока я сижу, разговор продолжается. Только я, сделав громче звук телевизора, не пытаюсь понять, о чём речь. Обо мне! Ну, о чём же?

Мать придвигается к стулу.

— Ты понял? — садится она.

— Неа, — машет Юрка в ответ. Он так и глядит на дверной проём, где только что я исчезла.

— Ну, что непонятного? Ульяна беременна, — шепчет мама, склонившись к столу, отобрав у него надкушенный печёночный блинчик и принимаясь его доедать. Она всегда ест, когда нервничает!

— Ну… — тянет Юрка, глядя на пальцы в жиру, — Эт я понял. А… дальше?

— Я думала, ты мне расскажешь, — пытает она.

— Что расскажу, ма? — пожимает плечами мой братец.

— Не знаю! — насупившись, мама глядит на него, — С кем она встречалась за спиной у Артура? Кто папка?

— То есть, ты хочешь сказать, что отец не Артур? — наконец наступает прозрение. Юрка аж рот открывает, не в силах осмыслить.

— Дошло наконец-то! — всплёскивает руками мама, — Как до утки, на третьи сутки!

— И… как это? — щурится Юрка.

Мама вместо ответа хватает ещё один блинчик:

— Ой, Господи! — мнёт его в пальцах, бросая по капельке в рот, — И за что мне такая напасть? Думала, дочка хоть путняя будет! А, нет. Что один, что другая! Беспутные оба!

— Чего это? — хмурится Юрка.

Но мама не может ответить. Жуёт.

На кухню возвращается Моцарт. Вид у него триумфальный! Только он один знает, где лужа. Домочадцам её не найти. Он закопал её тщательно! Теперь равновесие в кошачьей душе восстановлено. И можно спокойно поесть.