Измена. По нотам любви

Глава 18

Оцепенение настигает с порога. От той квартиры, которую мы выбирали, осталась лишь малая часть. Я вспоминаю её, эти стены. Диван, что достался в придачу. И стол. Вот, пожалуй, и всё! Позже Артур обустроил «учебную зону», купил пару стульев, которые здесь и поныне. Но всё остальное… Оно появилось уже без меня.

— Как же давно меня не было здесь, — вырывается, — Как же тут всё изменилось.

Я оглядываюсь вокруг. Вижу пуф и торшер. Рядом столик, весьма миниатюрный. На нём стоит зеркало. Мне сложно представить Липницкого, который сидит, изучая своё отражение в зеркале. Он по утрам и то смотрится редко! В основном только ради бритья.

Далее взгляд привлекает окно. А точнее, отсутствие окон. Они здесь огромные! Помню, как убеждала Артура купить на них шторы. Но он, ни в какую. Говорил, что ему очень нравится вид из окна. На растущий под окнами клён, на усеянный лавками дворик. Теперь же поверх окон, до самого пола, я вижу полотна гардин.

— Ты купил шторы? Не знала, — обернувшись к нему, вижу лицо. Незнакомое. Взгляд так растерян. Навроде того, как когда он узнал, что набедокурил, будучи пьяным. Он вот также смотрел! И в глазах был вопрос: «Это я? Неужели?».

— Я… — он сгребает свой чуб, отправляя наверх, демонстрируя мне волосатость подмышечных впадин, — Я решил как-то всё обустроить. Навести тут уют что ли, не знаю даже, — разводит руками, — А то как-то неудобно совсем! Сюда же люди приходят.

— Ну, да, — еле слышно киваю.

Мой взгляд, монотонно скользнув по убранству, видит вазу на том самом столе, что достался нам вместе с квартирой. В вазе каллы! Я, словно во сне, подхожу к ним и трогаю.

«Неужели те самые?», — мозг не в силах поверить. Но каллы, увы, не живые. Всего лишь синтетика. Зато как натурально! И не отличишь.

— И всё-таки каллы? Ты сам выбирал? — улыбаюсь.

Он кашляет:

— Я… Э… Это не я, это одна из учениц принесла.

«И я даже знаю, какая», — добавляю я мысленно.

Артур оживляется:

— Уль! Может, сходим куда-нибудь? Я имею ввиду, пообедать. Я, если честно, голодный как зверь! Полдня в четырёх стенах, замучился.

— Да, конечно, — бросаю небрежно.

— Ну, тогда я пойду, переоденусь. А ты подожди, хорошо? — торопливо идёт в направлении ванной.

Я остаюсь посреди чьей-то, совсем незнакомой квартиры. Это место для встреч! И встречи эти имеют совсем не учебную миссию.

На столе, кроме вазы есть пару свечей. Рядом с ними — коробочка спичек. На диване, на фоне вполне примитивной обивки, белеет полоска. Нагнувшись, беру её в руки. Ткань тонкая, шёлк. Это пояс от женского платья! И хоть я не швея, но вполне понимаю, что эта деталь гардероба оставлена здесь неспроста.

Аккуратно сложив, оставляю лежать на столе. Прохожусь вдоль по комнате. Вижу ещё одну вещь, один маленький факт. На том столике, рядом с большим, круглым пуфом. Всего лишь какая-то мелочь! Заколка. Точнее, резиночка. Тонкая, тёмная, еле заметная. Только сердечко на ней так сияет, что трудно его пропустить.

Резинку не трогаю. Брезгую. Только сердце стучит, как шальное. А вот и оно, фортепиано! Жаль, говорить не умеет. А мне бы спросить у него, что здесь было, и как он посмел так соврать?

Из разбросанных нот, выбираю листочек. Его черновик. Он измазан чернилами так, что и нот половины не видно. Часть из них перечёркнута. Сверху красным написаны новые. Собираю в охапку другие. На одном вижу надпись: «Симфония piano». А ниже ещё пару строк:

«Посвящается Музе. Артур».

Вспоминаю его косоглазую Музу, выходящую прямо из этих дверей. Я не видела как. Но я знаю, что, прежде, чем выпустить, он целовал её в губы. Отчего бы иначе спросил:

— Передумала?

Отчего бы иначе она улыбалась, прежде, чем юркнуть в такси. Улыбалась загадочно, счастливо! Как когда-то умела и я…

Когда Артур появляется, облачённый в пуловер и джинсы, я продолжаю стоять возле нот. Пытаюсь припомнить. Ведь это она? Это её он играл там, на последнем концерте?

— Та самая? — щурюсь.

Он выдыхает:

— Ну, да.

— Ну и кто же она? Твоя муза, — тороплюсь уточнить.

— Как кто? — удивляется, — Ты.

Только взгляд не обманешь. Артур может врать, но вот только глаза у него слишком честные в этот момент. Они даже не шепчут, буквально кричат. Это Бэла! Та самая Бэла.

— Знаешь, — кладу я ноты обратно, к другим, — Я думаю, ты мне соврал.

— Ты о чём? — уточняет.

Стоит, словно бог! Сунув руки в карманы. И смотрит так пристально, так испытующе. Взгляд исподлобья. И чёлка упала на лоб. Он её подсушил, уложил, но она, своенравная, вечно лежит не как надо.

Мне так не вовремя вспомнились строки Ахматовой:

'Не любишь, не хочешь смотреть?

О, как ты красив, проклятый!

И я не могу взлететь,

А с детства была крылатой'.

Пожалуй, я понимаю её. Я бы тоже влюбилась в такого! Я бы тоже, увы, не смогла устоять. И сейчас, еле-еле стою, ощущая ногами опору. А мир вокруг вертится, крутится, сердце колотится так, что охота кричать. Но я тихо, ведь голоса нет, говорю ему вслух:

— Обо всём.

Дальше следует пауза. Долгая, тяжкая. В этой паузе столько сокрыто! Сквозь неё слышу боль у него на душе. И мучительный стыд. И раскаяние.

— Просто скажи мне. Ты спал с ней? — вырывается фраза. В ожидании я закрываю глаза.

Артур шумно дышит. Вдох-выдох. Ещё один. Ну, же! Давай, не томи. Просто да, или нет. Я ведь дура. Поверю! Я ведь верю всему, что ты мне говоришь. Про любовь и про нас. И про то, что я самая лучшая. Я — твоя улыбашка. Твоя ненаглядная пчёлка. Твоя…

— Я так безумно устал тебе врать! — сокрушённо вздыхает Артур. Словно он обвиняет меня в том, что всё это время был вынужден.

— Значит, спал, — подвожу я итог.

Он не берётся меня утешать, приводить хоть какие-то доводы против. Он просто стоит, закрывая ладонью глаза. Словно видеть не хочет.

— Ты просто должна понять. Это другое, Ульян!

— Что? Что это, Артур? Что, другое? — пытаюсь.

Он отнимает ладонь. Только взгляд в напряжении сверлит пространство.

— Это, — бросает, как будто одним этим словом описано всё, — Просто я… Я человек творческий. Мне иногда нужно что-то иное. Пойми! Я тебя люблю! Просто… Ах ты, боже ты мой!

Он опять закрывает глаза, запрокинув лицо, стонет жалобно, низко.

— Люблю, — усмехаюсь, — Как тебе только не стыдно теперь говорить это слово.

— Мне стыдно! — восклицает Артур, — Поверь, очень стыдно! Но я не могу по-другому, Ульян.

— Она одна? Или были другие? — вопрошаю, хотя не хочу знать ответ.

— Какая разница, — резко бросает Липницкий.

«О боже ты мой», — теперь уже я восклицаю в своей голове. Значит, это не первая? Значит, он изменяет давно?

— Как давно это длится? — шепчу я.

— Что длится? — он, словно не слышит.

— Измены, Артур!

Артур прислоняется к стенке:

— Мы встретились после ковида. К слову, это она помогла мне вернуться к работе. Сказала, мне нужно писать.

Он рассуждает об этом так буднично, просто. Словно не жизнь на кону, а всего лишь поход в кинотеатр.

— Четыре года уже? — не могу я поверить.

— Не четыре, а три! — исправляет Артур, — Даже неполных три, только два с половиной.

— Это, конечно, всё резко меняет, — соглашаюсь презрительно.

— Уль! Ну, остынь! Я серьёзно. Она и ты — это разные вещи. Ты для меня — целый мир, без тебя я никто, — он подходит на пару шагов, замирает, увидев мой взгляд.

— Не трогай меня, я прошу, — я качаю головой.

— Уль, умоляю, не делай поспешные выводы! Ты же помнишь, каким я был после ковида? Я просто утратил себя! Я хотел утопиться, повеситься, я разучился играть. У меня в голове было пусто. А тут появилась она. Попросила её научить. Умоляла буквально! Сказала, ей нужно всего пару уроков. Я дал. А потом…

— А потом она дала тебе в качестве платы за эти уроки, — продолжаю я мысль.

— Фу, как пошло! — взрывается он.

— Ты серьёзно? Ты меня обвиняешь в пошлости? — поднимаю глаза к потолку, — Артур, ты вообще понимаешь, что сделал? Ты мне изменил! Ты спал с другой женщиной здесь! А мне пел, что даёшь тут уроки.

— Я даю! Я учу! — возражает он.

— Только кого? И чему⁈ — напираю в ответ.

— Я всегда разделял! Не хотел тебя ранить. Ведь я же всегда знал, какая ты, — приглушает свой голос Артур.

— И какая же я? — уточняю сквозь слёзы.

«Эмпатичная», — вдруг вспоминается слово, которым меня наградил Куликов.

— Ты особенная, Ульян, — произносит Артур, — Таких как ты, больше нет. Ты мой лучик, моя улыбашка. Ты же всё для меня! А она — это просто потребность. Как желание съесть шаурму по дороге домой. Как привычка курить! Ты себе обещаешь, что бросишь. Но снова тянешься за сигаретой. Это… Сильнее меня.

Он говорит, а в глазах его боль. И блестят они как-то болезненно.

— Как хорошо, — отвечаю.

— Что? — осекается он.

Я усмехаюсь:

— Что я не успела ещё забеременеть.

— Ульян, — стонет он.

Я решительным шагом иду в направлении двери. Так хочу, чтобы он подбежал и не дал мне уйти! Даже шаг замедляю в процессе. Только Липницкий, увы, не бежит. Он стоит посреди своей комнаты, на фоне гардин. Стоит, понурив голову, пальцами мнёт переносицу. Думает, как поступить? Я облегчаю ему этот выбор:

— На развод я подам сама, чтобы избавить тебя от волнений.

Вот теперь ухожу, аккуратно прикрыв за собой его дверь. И стучу по ступеням набойками новых осенних сапожек.