Измена. По нотам любви

Глава 16

Наше издательство расположено в старом районе, вблизи зоопарка. Неподалёку есть Хомлин верхом на улитке. Хомлины — это мифические существа, наподобие гномиков. Согласно легенде, они кочуют вдоль побережья Балтийского моря и добывают янтарь.

Такая идея, слепить маленьких хомлинов и рассадить их по городу, пришла одной художнице, а скульптор её осуществил. Фигурок семь штук и они расположены в разных знаковых точках старого города. Есть те, кто за ними охотятся, ищут точнее. Ну, и, конечно, их существование окутано всякими тайнами! Говорят, к примеру, что хомлины взаправду меняют места дислокации раз в несколько лет. А тем, кто найдёт их, приносят удачу.

Я отыскала их всех, ещё в 18-м, когда их только придумали.

У каждого хомлина есть имена. Конкретно эта, оседлавшая улитку, малышка, является моей тёзкой. Представить себе невозможно! Но она тоже Уля. И я постоянно здороваюсь с ней, проходя. Она презабавная! Сидит на улиточном панцире и дразнит прохожих — язык набекрень. Зимой добровольцы её наряжают. Как и всех хомлинов, в шапочки, шарфики. Отчего гномы кажутся ещё реалистичнее. Сегодня Ульяна с листом. Тот упал на неё прямо с клёна.

— Привет, — говорю, подойдя. Поправляю листочек, чтобы красиво лежал.

Тисман щурится свету уличного фонаря. И ждёт, наблюдая за мной.

— На тебя похожа, — выдаёт, когда я возвращаюсь к прогулке.

— Чего это? — хмыкаю я.

Он пожимает плечами. Пальто вторит цвету осенней листвы:

— Я думаю, ты тоже была кривлякой в детстве.

Я смеюсь:

— Ты не знаешь меня! Я была очень сдержанной девочкой.

— Да ладно! Ты? — недоверчиво щурится Тисман.

Я поднимаю глаза на него:

— Ну, это смотря с кем сравнить. Если с тобой, например, то тогда я была просто оторвой!

Он приглушённо смеётся:

— Со мной кого не сравни!

— Ну, и как тебе? — я уточняю, слегка обогнав, идя задом.

Тисман глядит, вскинув брови:

— Что как?

— Ну, возраст твой, ощущается? — я медленно пячусь назад.

Он вздыхает:

— Да не сказал бы, что я изменился. Таким же остался, как был.

— Сорок пять — баба ягодка опять! — со смехом декламирую я эту фразу, — Или это только женщин касается?

— Я думаю, женщин, — он снова вздыхает.

— Ну, чего ты такой невесёлый, Марк? Ведь ещё далеко не старик! — сокрушаюсь. И в этот момент каблуком натыкаюсь на люк. Хоть на мне и ботинки с ребристой подошвой, но я чуть не падаю навзничь.

Марк успевает меня подхватить. Его руки сильны. Он держит меня за подмышка, как будто ребёнка. И впивается взглядом:

— Ульян!

Я в ответ усмехаюсь. Налетевший не вовремя ветер взбивает мои без того всегда пышные волосы:

— Ой, шляпка! — я трогаю их.

Марк отпускает меня, нагибается. Мой фиолетовый клош у него в руках подвергается тщательному осмотру. Он убирает с него мусор, затем даёт мне. Но я, вместо того, чтобы надеть на себя, тянусь и сажаю на голову Марку.

— А тебе идут шляпы! Чего ты не носишь? — смеюсь.

Он смущается, сдёрнув её:

— Не люблю головные уборы.

— А зря! — отбираю я свой, и наконец водружаю его на макушку, — Так о чём это мы? Ах, да, о возрасте!

Я, создав из кулачка подобие микрофона, сую его Марку под нос:

— Что вы ощущаете, достигнув границы?

Марк хмурится:

— Без комментариев.

— Ну, Марк! Ты же мой образец. Вот будет Липницкому столько же, сколько тебе, и я должна знать, что с ним будет, — я ныряю своим кулачком ему под локоть, — Что у мужчин в этом возрасте? Кризис?

Марк произносит:

— У мужчины всё просто. Добился чего-нибудь к этому возрасту, ты — молодец.

— Ты добился! — толкаю его.

— Это не я, а мой дед, — отвечает с обидой.

— Марк, перестань! Да ты что? — принимаюсь его убеждать, — Ты магазины открыл. Ты сохранил и приумножил — и это самое главное.

— Не знаю, — вздыхает, — Наверное.

— Тебе есть, чем гордится, — сжимаю предплечье Марка, — Ты продолжил дело своего деда. Это здорово!

— Вот только кому передать это дело? — досадливо хмыкает он.

— Ну, — отвечаю рассеяно, — Всё в твоих руках.

— Да уже не в моих, давно уже не в моих, — говорит он, как Ослик Иа из мультфильма. Тот тоже был вечно всем недоволен! И даже в свой день рождения ныл и скулил, что у него нет хвоста.

Это сравнение вызывает такой неуместный приступ смеха. Я подавляю его силой воли.

— Не правда! — говорю нарочито серьёзно, — Каждый сам творец своего счастья.

Погода приятная. Сырость и пахнет корой. Словно гуляем в лесу! Но мы в городе. В этой местности парк, наверное, это он рождает такой чудный запах. Ещё эта листва, до сих пор не облетевшая до конца. Кое-где её всполохи, как фонари на ветру, свет которых трепещет…

— Ульян, — произносит Марк, будто хочет сказать мне что-то.

— А? — поднимаю глаза на него.

В этот миг самокатчик летит на нас так стремительно, что мы едва успеваем уйти с тротуара.

— Чёрт! Как же они задолбали! — ругается Тисман. Я неожиданно чувствую, как он прижал мою талию, желая спасти. Это похвально. Но я отстраняюсь.

— Ты хотел мне что-то сказать? — напоминаю.

— А! Да! — отзывается Тисман, — Там «ПитерКо» документы прислали. Ознакомишься?

Я соглашаюсь. Но чувствую, вовсе не это является темой. Решаю сменить её:

— Марк, почему ты не женишься? — пытаю его. И уже не впервые!

Он саркастически хмыкает:

— На ком, интересно знать?

— Как это «на ком»? — недоумеваю я, — У тебя перед носом две претендентки, а ты хоть бы хны!

— Это кто, например? — уточняет он вяло.

— Маринка и Ника, — решаю сказать.

Тисман вздыхает, отчего полы пальто расходятся. Он поправляет «удавку на шее», словно ему вдруг стало нечем дышать:

— Как будто это так просто.

— Проще некуда, Марк! Просто тебе нужна женщина рядом. И ты подобреешь. Как Почтальон Печкин в мультфильме, — я глажу ладонью шершавую ткань рукава.

Марк произвольно дёргается, словно хочет стряхнуть мою руку:

— У того вообще-то был велосипед.

— Ну, не суть! — говорю, отмахнувшись.

Тротуар вот-вот кончится. И нам предстоит перейти на ту сторону. Там остановка автобуса. Можно доехать на нём и до самого дома. Или пересесть на трамвай на Фестивальной Аллее. Город у нас небольшой, и я часто гуляю пешком, когда погода позволяет.

— Ульян, — Марк тормозит, не дойдя до конца поворота.

— А? — я опять поднимаю глаза на него. Так забавно листва зацепилась за ворот пальто. Я тянусь, убираю листочек, даю его Марку.

Он смотрит пронзительно, больно.

— Ты что? — я шепчу.

Марк закрывает глаза, рот рождает невнятные звуки.

— Ульян, — снова пробует Марк моё имя на вкус.

Мне становится не по себе. Только этого ещё не хватало! Вот сейчас, он признается в чувствах… Ведь никто за язык не тянул, говорить о женитьбе, о возрасте.

— Это я подложил тебе плёнку, — произносит решительно.

Я улыбаюсь, сперва не поняв:

— Что?

— Ты, наверно, её проявила уже? — продолжает, болезненно морщась.

Меня, как иглою пронзает безумная мысль. Это он? Это он? Но… зачем? В течение миллисекунды решаю: а стоит ли мне говорить. Притвориться, что я ничего не находила гораздо проще. Это снимет вину и с него. И ненужную кучу вопросов не придётся озвучивать. Но любопытство опять берёт верх!

— Ты⁈ — я глазами впиваюсь в него.

Марк опускает свои, виновато пыхтит:

— Я хотел… Просто…

— Ты следил за Липницким? — я морщусь, как будто лимона наелась.

— Нет, Ульян, нет! — оживляется Марк и хватает мою ускользнувшую руку, — Я случайно! Пойми. Я же тоже люблю прогуляться с фотоаппаратом. Вот однажды снимал для коллекции улицы. Увидел в своём объективе Липницкого с девушкой.

— И? — говорю вызывающе.

Марк теряется:

— И… Я решил, что ты должна знать!

— Знать что? — повышаю я голос.

Именинник вздыхает:

— Что… Он, твой Липницкий встречается с кем-то у тебя за спиной.

Я в голос смеюсь. Правда, смех этот нервный:

— Липницкий встречается с кем-то! Подумайте только?

— Ульян, я не… — пытается Марк оправдаться.

— Ты не подумал о том, что я знаю? — решаю его огорошить.

— Ты… знаешь? — он хмурится так, будто мир опрокинулся.

Я вздыхаю мучительно:

— Марк! Это его ученица. Точнее, одна из его учениц. Вернее, у него не так много учениц, в основном ученики. Ну, не суть! Липницкий ведь учит игре на пианино. Он уроки даёт, понимаешь? И эта квартира, тот дом, где ты сделал фото, вот именно там он проводит уроки. Ведь до́ма никак, у свекрови мигрень, — развожу я руками.

Он знает про мою свекровь. Я не раз источала зловредность, делясь инцидентами из разряда семейных.

Марк шумно пыхтит, глядя в сторону:

— Ты так уверена в этом?

— В чём я уверена, Марк? — у меня уже нет сил бороться с собой. Раздражение рвётся наружу.

— В том, что это… ну, не… что-то другое, — отвечает он скомкано.

— Не что-то другое? — у меня просто нет слов. И стыдно признаться себе, что первой мыслью моей, при взгляде на фото, было именно это — не то!

— Ульян! — цедит Тисман, — Я не психолог. И не специалист по семейным делам. Просто я счёл нужным тебе показать эти фото. На случай, если… Ну, в общем, раз ты считаешь, что это не повод.

— Нет, это не повод, — упрямо твержу. Только не Марку, наверное? Себя саму убеждаю, что это не повод для беспокойства.

И вновь. Как во сне. Вспоминаются каллы. Протянутый ею букет. И Артур, наклонившийся, чтобы принять. Их глаза на мгновение встретились. И… может быть, мне показалось, но только улыбка его была тёплой. Не так улыбаются тем, кто чужой…

— Ульян, — Марк осторожно берёт мою руку, — Я не хотел обидеть тебя.

Я отнимаю ладонь, прячу руки в карманы:

— Ты просто залез в мою личную жизнь. Вот и всё! Обвинил моего мужа в измене. А меня опозорить решил, вот и всё.

Не знаю, с чего я взяла? Но вся злость на Липницкого, весь нерастраченный на него потенциал, вдруг выходит наружу сейчас. Изливаясь на голову Марка.

— Нет, Ульяна! — хватает меня за рукав, — Ульян, посмотри на меня! Ты всё неверно поняла.

— А что тут понимать? — отступаю на шаг. Поворот уже близко. За ним — остановка. Уйти. Убежать. И не слышать! Не слышать…

— Я никого не обвиняю… — пытается Марк оправдать свой порыв.

— А что же ты делаешь? — щурюсь ему.

— Я никому не рассказывал, — машет он головой, — Будь уверена, я…

— Ты не должен был этого делать! — бросаю, уже на ходу.

— Ульяна, постой! — догоняет меня, — Делать что?

— Следить, фотографировать, подбрасывать плёнку… Да всё это делать! Поспешные выводы. Ты ведь не знаешь его! Ну, зачем ты вот так? — чуть не плачу. Наверно, ещё потому, что сама верю в эту проклятую правду. А вдруг…

«Нет! Липницкий был прав», — осаждаю своё воображение. Уж слишком оно распоясалось. Марк разведён, он далёк от понятия верности, близости, веры. Он просто отвык и не знает о том, каково… Каково это, когда твоего любимого человека обвиняют в измене. Буквально открыто дают осознать, что не верят ему. Да ещё и кто? Марк! Одиночка по жизни. Завидует, верно? Потому и клевещет.

— Ульян, я не хотел обижать, ни тебя, ни Липницкого. Я просто случайно увидел их вместе. Решил, что ты должна знать. Я просто хотел быть честным с тобой! Мне нужно было сжечь её, эту плёнку? Молчать? А если бы он… Я бы себе не простил, что смолчал, — выдаёт он тираду.

Ну, вот, опять! А если бы он…

— Что, если бы? — мне охота ударить его. Развернувшись на месте, бросаю, — Не ходи за мной!

Марк застывает:

— Ульян!

— Не ходи! — повторяю я через плечо, уходя, нет, почти убегая. Прочь от него. Ближе к мужу. Нет, точно, прав был Липницкий, когда говорил: «У самого семьи нет, и другим не положено».