Измена. По нотам любви

Глава 14

Ужин проходит в молчании. Домой добиралась сама. Отказалась, когда Артур предложил заехать за мной на работу. Ида Карловна дома. Что мешает начать разговор! Она делает вид, что всё в норме. Хотя, может быть, для неё это действительно так. Может, исчезни я, ей станет легче? Вот только, станет ли также легко и ему?

Под столом ощущаю касание. Думаю, Моцарт решил приложиться к ноге. Но тот на полу, изучает содержимое миски. Говядина ему поперёк горла! По морде заметно. Другие не могут мечтать о таком рационе. А Моцарт не ест.

Я иногда приношу домой сосиски. И прячу их в дальнем углу холодильника. Так как Ида Карловна отрицает любые колбасные деликатесы. Считая, что делают их не из мяса. И где-то я с ней солидарна! Но в наше время вообще днём с огнём не отыщешь здоровой еды. Можно подумать, говядина — это здоровая пища? Наверняка ведь напичкана всяким? Но об этом молчу.

Смотрю на Артура, а он на меня. Стол круглый и маленький, мы друг напротив друга. А Ида Карловна — между. Пальцы Артура скользят по ноге, я делаю вид, что не чувствую. Он пробирается выше, к коленке. Ну, это уж слишком! Я дёргаюсь так, что весь стол ходуном.

— Ульяна! — делает мне замечание свекровь. Словно в детском саду.

Я утыкаюсь в тарелку и чувствую пристальный взгляд. Под столом снова пальцы Артура настойчиво ищут мои. Мы играли так раньше! Всё время. Было забавным сидеть за столом, в присутствии Иды, и делать вид, что всё в норме. Между тем, под столом наши ноги пинали друг друга и щупали. Иногда удавалось проникнуть чуть выше бедра. И тогда Артур мне проигрывал! Отодвигался вместе со стулом. Взглядом, давая понять, что всё остальное — потом…

Но сейчас я встаю.

— Спасибо, всё было очень вкусно, — говорю Иде Карловне.

— Ульяна? — вопросительно смотрит она на тарелку, где я оставила треть.

— Простите, что-то нет аппетита сегодня, — держу в себе гнев, — Вы оставьте, я завтра доем.

— Хорошо, — недоумевает свекровь. Но, кажется, ей не так важно, что я не наелась. Как важно то, что тарелка должна быть пустой и помытой. А теперь… Как с ней быть?

Мне плевать! Я иду в мастерскую. Снимаю с верёвочки фото, кладу их в конверт. Те, что с Артуром, лежат в верхнем ящике. Я берегу их. Их время придёт!

Слышу стук.

— Уля? Можно? — он здесь. Тоже сыт?

— Нельзя! Я работаю, — отвечаю я резко. И принимаюсь смотреть в аппарат, делая вид, что там что-нибудь есть.

— Ульян, — вопреки моему нежеланию, он заходит. Прикрыв за собой дверь мастерской, остаётся стоять у стены.

— Я же сказала, уйди! — повторяю, не отрывая глаз от увеличительной линзы. Но Артур не уходит. Впрочем, я и не ожидала, что он уйдёт. Не в его духе сдаваться! Сейчас будет долго стоять, выжидая, пока я начну. Но в этот раз я не дам ему фору. Пускай начинает сам.

И он начинает, задав тот вопрос, который я меньше всего ожидаю услышать:

— У тебя ещё льёт?

Я аж кривлюсь:

— Тебе-то что?

— Просто, — вздыхает Артур, — Хочу знать. Это ещё ПМС, или уже что-то другое.

Я наконец отрываюсь от созерцания пустоты в аппарате. Обращаю свой взор на него:

— ПМС у тебя! — замечаю кюветы, которые давно собиралась помыть. Включаю воду.

— Ульян? — Артур приближается, но касаться пока не желает. Становится сбоку, сложив руки на груди, — Могу я узнать, в чём меня обвиняют?

Я напряжённо молчу. Под шелест воды из-под крана, усиленно думаю, как бы сказать.

— В том, что ты врёшь мне! — выбираю формулировку.

— Вру в чём? — хмурит брови Артур.

У него на руках волоски, и растут они густо. Меня всегда возбуждали его волосатые руки и длинные пальцы. Ладони, которые могут творить чудеса. А сейчас не хочу даже видеть его!

— Во всём! — говорю, — Что ты делал в дендрарии?

— Говорю же, встречался с Витьком! — произносит Артур.

— И не только, — бросаю короткое.

Он понимающе хмыкает:

— Вот оно что? Моя пчёлка ревнует?

— Не называй меня так, — я грожу ему пальцем, одетым в печатку. Мыть кюветы лучше в перчатках. Всё-таки, реактивы способны оставить ожог.

— Ульяяян! — тянет он умоляюще, — Ну это вообще не причина меня ревновать. Я случайно увидел там Беллу и решил подойти.

— Случайно! — усмехаюсь такому, — Конечно, а что ты ещё скажешь? Не станешь же ты говорить, что назначил свидание ей.

— Свидание⁈ — возглас Артура звучит так внезапно, что я умудряюсь порвать силикон. И состав, просочившись сквозь щёлку в перчатке, неожиданно сильно жжёт кожу.

— Да, свидание! — я, сняв, вытираю салфеткой, — Ты думаешь, я — идиотка?

Артур усмехается:

— Даже не знаю, что думать. Может быть, у тебя паранойя развилась, Ульяш?

Ах, вот оно как! Решил обернуть в свою пользу? Теперь, если я покажу фотографии, то лишь докажу, что следила за ним. Но ведь я не следила! Но кто-то следил…

Разговор для меня слишком тягостный. Я решаю закончить, сказав:

— Может быть.

Ставлю ванночки на сушилку вверх дном. Оставляю щипцы, извлекаю новую пару перчаток. И уже собираюсь указать Артуру на дверь, как вдруг… Вижу пульт. Он нажимает на кнопку, и верхний свет гаснет. А взамен загорается красная лампа.

— Включи! — говорю.

— Не включу, — отвечает Артур и прячет пульт за спину.

Я бросаюсь к двери. Но он ловит меня. Прижимает к себе. Я спиной ощущаю его напряжённое тело.

Всхлипнув, я умоляю:

— Пусти.

— Не пущу, — шепчет в ухо.

— Ты её любишь? — роняю.

— Кого? — усмехается он. И, сграбастав меня, окружает собой, подавляет всё сразу: и чувства, и мысли, и волю. Я снова дышу в унисон с его вдохами. Снова хочу быть одним целым с ним.

— Эту девку, — с обидой ворчу.

Артур обнимает сильнее:

— Глупыш, мой глупыш! Я тебя люблю, слышишь?

— Не слышу, — мотаю в ответ головой.

Он шепчет мне в шею:

— Люблю, — и мурашки по коже, как толпа насекомых, бегут от макушки до пят…

— Нет, — пытаюсь препятствовать.

Артур, прикусив мою шею в чувствительном месте, словно граф Дракула, прижимается к телу своим естеством:

— Чувствуешь? — требует знать.

— Нет, — отрицаю я всячески, хотя так хочу ему сдаться…

— Ульяш? Ну, Ульяш? — обижается он.

— Не хочу, — говорю, — Включи свет!

Артур неохотно меня отпускает, идёт к выключателю. Свет загорается. Я продолжаю стоять, сцепив руки:

— Что ей было нужно от тебя?

Артур стонет:

— Уль! Говорю же, она бросила заниматься, а теперь снова хочет начать! Мы случайно с ней встретились. Правда!

В свете искусственных ламп вижу взгляд, и смятение в тёмных глазах вынуждает поверить.

— И ты будешь учить её? — говорю недоверчиво.

— Ну, я не знаю. Ещё не решил, — пожимает плечами Артур.

В домашней футболке, совсем не как там, днём в саду, он такой настоящий, любимый…

— И что же тебе мешает решить? — уточняю.

Он касается лбом моего, наклонившись:

— Уль, ну хочешь, не буду? Ну, хочешь, я прямо сейчас позвоню и скажу, что не буду? У меня же итак мало времени! Вон, для жены его нет. Она уже меня ревновать начала от нехватки внимания.

«Да, уж», — вспоминаю, когда мне его не хватало. Внимания! Мы с Артуром на связи всегда и везде. Даже, когда он был там, за границей, а я была тут, вместе с папой, он ежедневно звонил, постоянно писал. А потом, перед самым своим выступлением, прямо со сцены сказал:

— Я сегодня играю для тестя. Он в больнице! А я здесь. Его дочь вместе с ним. Я люблю тебя, Уля! Я скоро приеду, держись.

В зрительном зале не поняли и половины. Ведь это был Лондон, английская знать. Но когда переводчик сказал им, о чём говорит пианист, все захлопали. Артур мне признался в любви на весь мир! Кто мог бы похвастаться тем же?

— Она тебе нравится? — присмирев, я стою. Между нашими лбами искрит. И теперь от него ко мне проникают потоки энергии…

— Кто? — усмехается он еле слышно.

— Эта Бэла с каллами, — коверкаю буквы.

— Она не в моём вкусе, — признаётся Артюша, — Мне нравишься ты.

Он, обхватив мои щёки руками, целует так страстно и жадно. Что сил нет противиться этому чувству! Взаимной, бескрайней, ответной любви.

Однако, я сильная. В этот раз фиг ему! Завершив поцелуй, отстраняюсь:

— Липницкий, отстань! У меня голова болит, ясно?

Было бы странно надеяться, что такая отговорка его удовлетворит. К тому же, на фоне минувших событий, она выглядит как-то неправдоподобно.

— Анекдот про китов знаешь? — смеётся.

— Какой? — уточняю.

Артур оживляется, вновь став похожим на мальчика лет десяти:

— Плавает кит вокруг самки и приговаривает: «Сколько стран, сотни экологических организаций, выдающиеся политические лидеры, миллионы людей — все они борются за то, чтобы наш вид выжил, а ты мне говоришь — голова болит, голова болит».

— Ты мне ещё про Вовочку расскажи! — предлагаю.

— Пошлый? — смеётся мой муж.

Лауреат международных конкурсов, признанный гений искусства, маэстро, Липницкий Артур Яковлевич. Которому рукоплескали залы мировых консерваторий. Знали бы все они, какой он пошляк и повеса…

— Давай, лучше я расскажу анекдот? — говорю я.

— Давай, — выпрямляется он, приготовившись слушать.

— Приходит девочка с каллами на концерт пианиста. И говорит: «Вы чудесный педагог! Я вам так благодарна». И суёт свои каллы под нос! — выдаю.

Артур накрывает ладонью глаза:

— Ну, всё! Мне теперь эти каллы будут в страшных снах сниться.

— А, кстати, куда ты их дел? — тяну я его за рукав.

— Сплавил кому-то из девчонок, — отвечает он, — Как и обычно!

Когда покидаем «мой пост», то в коридоре натыкаемся на двусмысленный взгляд Иды Карловны. Она, по всему видно, намерена выдать тираду. Но, увидев улыбку Артура:

— Мамуля, ты спать?

Тут же смягчается. И сама улыбается сдержанно и величаво:

— Да, милый! Доброй ночи, — желает она, очевидно, ему, а не мне. А мне говорит, — Я надеюсь, посуду помоете?

— Ну, конечно, помоем, мамуль! Ты иди, — отвечает Артур за меня.

Я, закрыв рот, киваю. Помоет он, как же! Но, стоит свекрови нырнуть в конуру, как мой муж произносит:

— Ты иди наверх, а я быстренько.

— Что ты быстренько? — я удивлённо смотрю на него.

— Ну, посуду помою, — кивает Артур.

— Ты серьёзно? — недоверчиво хмыкаю я.

— Ну, а что? Думаешь, я не смогу? — усмехается он.

«Ну, и пускай», — решаю я в тот же момент. Провинился же!

Однако, иду с ним до кухни. Посмотреть, что стало с моей недоеденной порцией. И что же я вижу! За дверью оставленной кухни, вовсю хозяйничает Моцарт. Встав задними лапами на мой стул, он передними держится за край стола. И поглощает остывшее мясо.

«Неужели, нельзя было просто убрать в холодильник», — вздыхаю.

Артур прогоняет кота:

— А, ну-ка давай, со стола! Вот же морда!

Моцарт, пристыженный им, вообще не стыдится. Чувство вины ему неведомо от рождения. Сидит, намывает чумазую ряшку. Словно хочет сказать:

— Ну, подумаешь, мяса они пожалели! Жлобы!

На столе всё осталось, как есть. Точнее, как было, когда я ушла. Только тарелка Артура пустая. У него аппетит есть всегда!

— Ну, вперёд и с песней! — ободряю его, — Жду тебя наверху.

Уходя вверх по лестнице, я добавляю, уже про себя: «Может быть даже, совсем без одежды»…