Измена. По нотам любви

Глава 23

Понедельник я посвящаю уборке. Пока Юрец на работе, навожу порядок на кухне, мою пол, пылесошу. Протираю поверхности. Расчистила место в шкафу для вещей. Разложила всё то, что успела забрать у Липницких.

Брат приносит пакеты с едой. Я сбросила список продуктов.

У него, к сожалению, только диван. Так что спим на одном лежбище. Если придёт Игорёк, ляжет между.

— Буду тебе завтрак готовить, — достаю из пакета десяток яиц.

— Ну, всё, в рай попал! — щурится Юрка.

— И супчик сварю, — вынимаю на свет тушку птицы.

— Я пиццу на вечер возьму? Или китайской еды заказать? — пропускает он мимо ушей мои планы.

— Юр, ну ты что? Я же сделала! Вот, — поднимаю я крышку кастрюли, где уже притомилась остывшая чуть вермишель, вперемешку с кусочками мяса и луком.

— Вау! — глядит внутрь кастрюли, глотает слюну, — Это мне?

— Это нам, — улыбаюсь ему, — И чуть-чуть Моцарту.

Я кладу в миску блюдо, на пробу. Эта морда ещё может не захотеть!

Но Моцарт одобрительно чавкает. Юрка тоже трёт ладони друг о друга.

— Переодевайся, мой руки! И будем ужинать, — говорю.

— Всё, решено! Мы будем жить вместе, — произносит Юрец в коридоре, — А зачем нам ещё кто-то, правда же, Уль?

Слышно, как льётся вода. Моет руки. Сняв свитер, оставшись в майке на голое тело, он садится к столу.

— Джинсы сними, не то заляпаешь, — командую, ставлю тарелку, где горкой наложена вермишель по-флотски. Ну, или что-то, вроде того! Я никогда не умела готовить. Но это «коронное блюдо» не требует навыков. Да и Юрка не особенно привередлив в еде.

В самый разгар ужина в дверь звонят. Мы напрягаемся, перестав жевать, и глядя друг другу в глаза.

— Кто это?

— Фиг его знает, — пожимает плечами мой брат.

— Ты говорил кому-нибудь, что я здесь? — вопрошаю почти шепотом.

— Неа, — мотает он головой.

— Даже родителям?

— Им тем более! — отзывается Юрка.

Я подношу ко рту палец:

— А кто это? Может, твои?

— Наташка? Да вряд ли, — бросает Юрец, — Она без звонка не приходит.

— Давай тогда не будем открывать, — заключаю и вновь возвращаюсь к еде.

В дверь повторно звонят. И уже чуть более настойчиво, кажется!

Да что ж такое? Неужто, Липницкий припёрся? Если так, то он зря тратит время. Меня не пронять!

Решительно я поднимаюсь. Иду в коридор. В мутной линзе глазка вижу… маму. Она тоже смотрит в глазок, отчего её глаз расплывается. Я мечусь назад, к Юрке.

— Там мама, — говорю.

— Чья? — хмурится он.

— Ну, чья ещё? Наша с тобой! — неужели он думает, Ида приехала.

Юрка мечется, взгляд напряжённый:

— Ну, так… Иди, открывай.

Я выдыхаю. Придав лицу выражение спокойной жизнерадостности, открываю замок на двери.

— Мамочка! Ты? — пропускаю мамулю.

Она, принеся с собой свежесть осеннего вечера, ставит на тумбочку сумку.

— Ну, и что ты тут делаешь? — поднимает глаза на меня.

Я помогаю раздеться:

— Да так, забежала в гости.

— Угу, — отзывается мама

Пройдя мимо Юрика, чмокнув его в волосатую щёку, проходит на кухню:

— Бетховен! — кричит.

Я застываю в дверях:

— Это Моцарт, мам.

— Да мне хоть Чайковский! — бросает она, — Ты объясни, что случилось?

— А… что случилось? — смотрю я на Юрку.

Он, тут же придумав легенду, берётся озвучивать:

— Мам… Это… Ида, короче, выгнала Моцарта. Ну, чего-то у них не заладилось. Ну, я предложил Ульке! Не выбрасывать же беднягу на улицу? Говорю — привози. Пусть живёт.

Я киваю:

— Вот именно! Всё так и было.

— Ох, — мама стоит, вздёрнув свитер, поместив ладони на пояс штанов, — Брехундеи вы оба!

— Почему? — опускаю глаза.

Она, сев за мой стул, принимается есть макароны:

— Мне Ида звонила!

У меня внутри всё опускается. Ну, естественно! Как я могла не подумать, что Ида в момент попытается всех известить.

— И… что? — отвечаю несмело.

Мама кладёт ещё одну вилку макарон к себе в рот:

— Ничего! Выслушала целую тираду о том, что ты съехала. Ушла, хлопнув дверью! Бросила её сыночка, и грозилась подать на развод.

— Замечательно, — складываю я руки на груди, — Ну, само собой, я виновата. А кто же ещё?

Мама ест. Юрка смотрит, поджав губы. Мол: «Я тут, если что».

— А что ещё она сказала тебе? — интересуюсь у мамы.

Она хмыкает:

— Сказала, что ты не приходишь домой ночевать, где-то шляешься. Куришь и пьёшь! А ещё настраиваешь её сына против неё же.

— С ума сойти! — прижимаю ладони к щекам, — Ида в своём репертуаре. А она не сказала тебе, почему я ушла?

— Как почему? Потому, что гулящая! — произносит мама голосом Иды, — Я всегда знала, что это случится! Что этот брак с вертихвосткой ни к чему хорошему не приведёт.

— Что, прямо так и сказала? — вылупляю глаза.

Мать кивает.

— А… ты?

Неужели, она промолчала? Снесла. Но ведь это же жуткий поклёп на её неповинное чадо.

— Я послала её, — хмыкает мама.

— Куда? — в один голос вопрошаем мы с Юркой.

— На три буквы! — поднимает глаза от тарелки, — Ой, я всё съела. Не знаю, такая голодная! Нервы, наверное.

— Мам, ты серьёзно? Прям так, на три буквы послала? — не скрываю восторг.

— Да! На три буквы! — кивает мама, отирая рот салфеткой, — На МРТ! Говорю — ты мозги свои престарелые проверь. Небось, уже и не варят.

Я прыскаю со смеху, прячу лицо у Юрца на груди.

— Ну ты даёшь, мама! — восхищённо вздыхает мой братик.

— И не говорите! Сама в шоке, — мама вздыхает, — Только папе ни слова.

— Конечно! — говорим в один голос, — А как ты узнала, что я буду здесь?

— Ну, а где тебе быть? — пожимает плечами, поглядев на нас Юркой, бросает, — Неудачники тянутся друг к другу.

— Это не правда, — спешу опровергнуть, — Мы не неудачники!

Юрка хмыкает. Мама разводит руками:

— Ох, голубцы вы мои, голубцы! Что поделаешь с вами? Мозги же свои не пришьёшь?

Спустя полчаса, сытый Юрка сидит на диване. А мы с мамой — в кухне. У нас разговор.

— Вполне ожидаемо, — делится мама, услышав историю разоблачения Липницкого.

— Что ожидаемо? — хмурюсь в ответ.

— То, что Артур изменял, — непринуждённо бросает.

— Почему? — говорю я с обидой.

— Ой, Ульяшечка, ты моя девочка! — гладит меня по руке, — Неужели ты думала, что такие мужчины, как он, могут быть верными?

— Какие такие? — бурчу.

— Ну, — закатив глаза кверху, мама трясётся, — Возвышенные. Он же того, — крутит она у виска, — Не от мира сего!

— А я что, приземлённая что ли? — мне даже становится как-то обидно. Ещё неизвестно, чьё творчество требует большей отдачи.

— Нет, ты тоже у меня особенная. Но он мужчина, пойми, — мама тяжко вздыхает, — Тут и обычные вон, изменяют. А уж от этого верности требовать… Вон, его папка! Ты ж помнишь, на ком он инфаркт заработал?

Я хмыкаю. Да, уж! Но я всегда думала, что младший Липницкий — другой. Артур всегда сворачивал тему, если я начинала об этом. Если я говорила, что он будет мне изменять, утверждал:

— Я другой! Однолюб. Мне нужна ты одна. Я такую как ты, не найду в целом мире.

— Знаешь, я ведь никогда его не ревновала ни к кому. А тут, какое-то предчувствие. Я её увидела, и сразу поняла! Только себя убеждала в обратном.

— Ну и как она выглядит? — щурится мама, — Небось, блондинка грудастая?

— Не поверишь! — отзываюсь с усмешкой, — Совсем наоборот. Брюнетка, плоскодонка вообще. У меня и то тела больше. Такая прям девочка. Нежная, скромная!

— Вот такие и ловят мужчин на свою срамоту, — утвердительно фыркает мама.

— Мам, — говорю, — А отец изменял?

Мама, помешкав, взрывается смехом:

— Твой папка? Попробовал бы он! Я бы ему изменила, — отсмеявшись, она добавляет, — Такие, как твой отец, налево не ходят.

— Какие такие? — опять хмурюсь я.

— Ну, такие! — пожимает плечами, не в силах выразить словом, — Не по этому делу он. Он же детей хотел! Сразу сказал мне: «Маняша, люблю ни магу!».

Мы смеёмся.

— Он если бы даже налево сходил, то потом бы челом бил всю жизнь, искупая вину, — говорит мама.

И я понимаю, что это действительно так. Другого он сорта. Не низшего, нет. Наивысшего! Просто другого.

— Ну, а вы с ним ребёночка-то не успели зачать? — понижает мать голос.

Я машу головой:

— Не успели.

— Ну, а ты уверена в этом? — всё ещё шепчет она.

— Да, конечно, мам. Только что начали. Так не бывает, чтоб сразу! Сама ж говорила мне, помнишь?

— Да, оно может, и зря, что не бывает, — сокрушается мама, глядя в пространство перед собой, — Сейчас-то тебе ещё тридцать три года. А пока разведётесь, пока отстрадаешь своё и найдёшь кавалера, уже сорок стукнет. А там и рожать поздновато. Останешься ты без детей.

— Нет! Лучше, по-твоему, быть матерью одиночкой? — удивляет меня ход её мыслей.

Моцарт входит на кухню. Передними лапами тянется, зад оттопырил, а хвост задрал вверх.

— Вон, мой ребёнок, — киваю я на кота.

Мама тянется, чтобы погладить.

— Смотри, он с характером! — предупреждаю её.

Однако же Моцарт внезапно даётся коснуться себя. И, присев возле мамы, начинает нализывать лапы.

— Ну, надо же, ма! Он бы вот так никому не позволил. Чтобы прям с первого раза, — поражённая, я продолжаю смотреть, как мать чешет котяру за ушком.

— У нас с ним много общего, да? Бетховен? — продолжает она называть его так, — Мы с ним оба терпеть не можем Иду Карловну!

Мы смеёмся. На кухню заходит Юрец:

— Может, чаю поставить?

— Ой! — мама, вскрикнув, пугает кота, — У меня же пироженки в сумке!

Мы с братом глядим друг на друга. Как в детстве.

«Ну как? Отругала?», — говорит его взгляд.

«Обошлось», — отвечаю глазами.

Мне жалко его и себя. Нас обоих. Таких невезучих! Таких одиноких. Но всё же родных. Почему и меня и его угораздило так полюбить недостойных людей? Он влюбился в Наташку, которой, по сути, плевать на него. Я полюбила Артура, который не видит проблем в совершенной измене. Но у Юрки хотя бы есть сын. У меня… Только кот.

— Эй, полосатый! — тянусь я к нему.

Моцарт, найдя себе место на мягкой сидушке, ложится, пожав длинный хвост.

— Это мой стул вообще-то, — констатирует Юрка.

— Не жадничай! — тыкаю в брата ногой.

Он ловит ступню и щекочет.

— Как дети! — вздыхает мамуля, вернувшись на кухню с пакетом в руке.