Измена. По нотам любви

Глава 17

Даже спустя пару дней я до сих пор ощущаю себя виноватой. Виноватой за то, как я вела себя с Тисманом. Набросилась на человека, обвинила его во всех смертных грехах. И это в его день рождения! Марк, конечно, простил. Он такой. Он порядочный.

— Это я виноват, Ульяна, — сказал в своей обычной манере, нахмурив высокий лоб, — Я не должен был…

— Марк, перестань! — оборвала его, — Это я не должна! Не должна была так… Извини, — опустила глаза.

Он вздохнул:

— Я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Поверь мне, больше всего на свете хочу! Просто… Сглупил! Напридумывал всякого. Того, чего нет.

Я поддакнула:

— Да, тут мы оба сглупили. Я сгоряча, а ты ради пользы.

Конечно же, он не хотел мне плохого. Я даже представить себе не могу Марка в роли злобного гения. Да ведь это же Марк! Он и муху убьёт, так сто раз извинится. А тут…

Но тогда, зачем же я, в свой выходной, торопливо иду в направлении дома, где Марком был снят этот кадр? Квартира Артура находится в центре. Не так далеко от офиса Тисмана. Я просто зашла на работу за плёнками, после свернула сюда.

Когда-то Артуров большой инструмент стоял в центре зала. В квартире Липницких. На нём он учился играть. Эти клавиши помнили всё! И Артуровы первые, совсем ещё неумелые аккорды, его «собачий вальс» и «лебединое озеро». Они же стали свидетелями того, как он вырос из мальчика в гения. А теперь на этих же клавишах учит играть остальных.

Первое время, оборудовав студию, Артюша всегда приглашал, чтобы я оценила, послушала. А потом упрекал меня в том, что я не могу рассуждать объективно. А я не могу! Я сужу, как умею. Я каждую ноту его восхваляю, люблю и с готовностью слушаю множество раз. И мне трудно понять и услышать какие-то там разногласия, тембры и диссонансы, которые своим поразительно чутким, настроенным слухом, легко различает он сам.

Потом Артур начал учить, приглашать детей в эту студию. Пару раз я была на уроках. Пыталась помочь, подсобить. Ну, хотя бы прибраться! Внести свою лепту, устроить уют для его «места силы». Но Артюша сказал:

— Здесь всё будет так, как я сам решу!

Он разбрасывал ноты, почти не имел никакой мало-мальски приличной мебели. Он даже шторы на окна не повесил! И все мои попытки упорядочить мир, в котором он был как рыба в воде, завершались короткими ссорами.

В итоге я стала туда приходить всё реже и реже. Поняла, что он снял эту студию не только затем, чтобы Ида Карловна с её вечной мигренью была, наконец, в тишине. А ещё и затем, чтобы быть одному! Без меня. Без кого бы то ни было. Сперва обижалась. А после привыкла. Он — гений. Он так не похож на других, мне знакомых мужчин. Он особенный! Он…

Я встаю посреди тротуара. Того и гляди, дождь пойдёт! А я без зонта. У Артура, надеюсь, найдётся какой-нибудь зонтик? Наверное, стоит ему позвонить? Ну, а если он учит? Ведь он так не любит, когда я его отвлекаю. Обычно он сам набирает меня, или пишет.

Достаю телефон. Написать? Ну, а что?

«Я иду».

Глупо как-то! Как-то всё это глупо. Этот мой внеурочный визит. Мой сюрприз. Ведь Липницкий не любит сюрпризов! Я взяла с собой блинчики Иды. Даже слегка подогрела их, прежде чем взять.

Представляю себе его вид. Удивление.

— Уля? — скажет он, — Что ты тут делаешь?

А я такая:

— Пришла опровергнуть идею о том, что ты развлекаешься с Бэлой, вместо того, чтобы учить детвору.

Ага! Именно так и скажу. А мой Липницкий покрутит у виска и отправит меня восвояси. А если ещё покажу фотографии, то решит, что я сбрендила. Он итак уже в курсе того, что меня разбирает от ревности.

Почему-то к скрипачкам, арфисткам и оперным дивам, служащим великой идее в стенах филармонии, ревности нет. А к какой-то девчонке с раскосыми глазками, так и пылает…

«Я себя накрутила», — в который раз начинаю сеанс релаксации, мысленно глядя в себя. Просто эта девчонка, Бэла эта, в последнее время уж слишком часто мелькает рядом с Липницким! И его заверения в том, что он ей отказал, не сумели меня успокоить.

Отказать-то он может! Но то, что она от него без ума, видно даже без фокуса. Её преисполненный благоговения взгляд, устремлённый на мужа… Нет, это можно списать на его безграничный талант. Наверное, так смотрят все ученицы на тех, кто для них стал примером? Но меня так и тянет прочесть её мысли.

Я кручу головой, до подъезда осталось немного. А вот уже и машина Артюши, стоит припаркованной в дальнем ряду. Он здесь, без сомнения! Окна его студии выходят в другую от дороги сторону. Он намеренно так выбирал, чтобы шум улицы меньше его отвлекал от работы.

Наверно, сейчас сочиняет какой-нибудь новый шедевр? Он хоть не даёт мне услышать их первой в его исполнении, но каждый раз, сочинив что-нибудь, напевает тихонечко на ухо, перед тем, как заснуть.

Я люблю засыпать под его:

— Ммммм, — у него эта так мелодично выходит.

Лучше любой колыбельной! Голос мужа. Его упоительный, низкий напев…

«Может быть, стоит уйти?», — думаю я, на распутье дорог. Вот сейчас перейду, и уже будет поздно. Уже будет глупо идти на попятную!

Вдруг… возле зебры, последней «преграды» к тому пятачку, где стоит его дом, вижу девушку. Покинув подъезд, где находится студия мужа, она торопливо сбегает по лестнице вниз и садится в машину. Но, прежде чем сесть, застывает, глядит на закрытую дверь. И улыбка на юном лице озаряет пространство.

«Ну, это уж слишком», — порывисто думаю я. Эта девчонка, что о себе вообще думает? Это значит… он учит её? Вопреки своим клятвам! Мне сказал, что не станет, а сам…

Я беру себя в руки. Блинчики в недрах пакета становятся очень тяжёлыми вдруг. И пространство вокруг слишком тесным! И воздух как будто горячим и душным. Хотя собирается дождь.

Я войду, раз пришла. И припру его к стенке! И спрошу у него, глядя прямо в глаза… Только что? Боже! Что мне спросить? Всё и сразу?

Такси, везущее Бэлу, скрывается за поворотом. Теперь мой черёд выйти на сцену. И мой монолог будет очень суров.

Большой и просторный, подъезд его дома, какой-то совсем неуютный. Здесь снимают квартиры для всяческих нужд. Здесь почти не живут, здесь всего лишь бывают. Так и он, обитает здесь только тогда, когда хочет уйти от меня. Но всё это время я думала, что он уходит в себя, а теперь? Что мне думать теперь?

Поднимаюсь наверх. Вижу свет над высокой, двустворчатой дверью. Когда-то давно мы любили мечтать, что устроим тут место для светских гулянок. Как в юности! Будем созывать гостей. Артур будет им музицировать. А я, в изысканном платье, стоять у него за спиной.

Подойдя к двери, думаю: «Зря не догнала её, не ухватила за хвост, не вцепилась ей в волосы». Но тот факт, что она здесь была, он уже очевиден! Поднималась по этим ступеням, вот также стучала в его обветшалую дверь…

— Тук-тук-тук, — раздаётся мой стук.

Закрываю глаза. Когда дверь открывается, голос мужа, весёлый, такой жизнерадостный, произносит забавную реплику. Словно не мне:

— Передумала?

Когда открываю тяжёлые веки, улыбки на его лице как не бывало. Он стоит и растерянно смотрит сквозь открытый проём на меня. На бёдрах его — полотенце. На груди, в гуще тёмных волос, видно капельки влаги. Волосы влажные, мокрыми прядями липнут ко лбу. Взгляд… Словно он привидение видит, а не жену.

— Уля? Что ты тут делаешь? — вполне предсказуемо слышу вопрос. Только вот вид у него не совсем ожидаемый.

— Я? — пожимаю плечами, — Шла мимо, решила зайти.

— А… — он нервно смеётся, — За-йти? А зачем? Почему без звонка? Я не ждал никого.

— Разве? — смотрю на него неотрывно.

Артур непривычно теряется, мнётся и хмурит лицо:

— Я… Отучил уже. Вот, решил душик принять.

— Принял? — улыбаюсь спокойно, сама удивляюсь такому спокойствию, — Можно войти?

Глотательный импульс вынуждает его закрыть рот. Кадык ходит вверх-вниз по его крепкой шее:

— Ну… да, конечно, — отступает на шаг, позволяя.

И уже, пройдя внутрь, я отчётливо слышу… Не запах. Флюиды! Витающий в воздухе привкус чего-то до боли знакомого. Секса ли? Чьей-то чужой, неприкрытой, пылающей страсти. И если бы даже он стал отрицать, я уже ощутила его. Этот привкус измены на иссушенных ветром губах.