Измена. По нотам любви

Глава 24

В день, когда я выхожу на работу, мне рады все. Особенно, Марк! Светит солнышко. Даже чуть подморозило. Так что я на «подошве», в кротком пальто и шарфе вместо шляпки.

Артур не звонил, не писал. Видно, дал мне возможность подумать. Но, стоит мне выйти из офиса, и он тут как тут…

— Уля! — кричит.

Обычно Артур приезжал за мной редко. Он вечно работал… Хотя. Теперь я уже сомневаюсь, что его график был так прозрачен, как он утверждал. Да, конечно, работал! Ведь, занимаясь любовью с другой, он писал в уме музыку.

— Что ты делаешь здесь? — говорю, поправляя ремень от сумочки на плече.

Артур, распахнув дверцу Вольво, демонстрирует мне лежащий на сидении букет.

— Встречаю жену с работы, — говорит. Сам одет с иголочки. Туфли начищены, даже побрился.

— Приятно, — киваю, — Но я своим ходом.

Я продолжаю свой путь, слыша в спину:

— Ульян! Подожди!

Он бежит за мной следом, поставив машину на сигнализацию. И прихватив большой букет белых роз.

— Уля! Улечка, ну подожди, — догоняет в два шага.

Я продолжаю идти. Не ускоряясь, не замедляясь. Как будто его рядом нет. Уж пора бы привыкнуть!

В окне вижу Марка. Машу ему коротко.

Артур смотрит вверх, тоже машет.

— Опять сидит в своём теремочке? Ночует он там что ли? — фыркает вслух.

Я чуть не ляпаю, что ночует Марк дома. И дом у него вполне комфортабельный. И кроватка удобная. А постельное в клеточку, как и пижама.

— Уль, слушай, — не получив ответа, склоняется он ко мне, тычет цветком в физиономию, — Ульяш, возвращайся, а? Ну, пять дней уже! Для наказания достаточно. Я всё осознал. Я не сплю! У меня аппетит пропал. Мать докажет! Я на работу и то не хожу, отпуск взял. Ничего не пишу. У меня в голове только ты. Я даже плакал сегодня. Ты мне ночью приснилась. Проснулся, тебя рядом нет…

— Очень грустно, — роняю почти равнодушно и холодно. Знал бы ты, сволочь, сколько я слёз пролила за эти пять дней!

— Ульян, ну ведь ты не жестокая? Я знаю, ты — самый добрый, самый чуткий и нежный человечек на всём белом свете. Ведь я же тебя полюбил за это, — умоляющим голосом продолжает Артур.

— Да, такую как я обмануть проще простого, — бросаю.

— Ульяш! — обегает меня спереди, поднимает букет, и охапка белых роз смотрит вверх лепестками. Взгляд жалобный, словно вот-вот заплачет.

— Артур! — говорю, — Не ломай комедию! Ты не актёр, ты музыкант. Ой, прости! Ты теперь композитор, — обойдя его, я продолжаю свой путь.

— Что, даже цветы не возьмёшь? — произносит с обидой, догнав.

— Подари их своей Белле, — коверкаю имя намеренно, — Ой, прости! Я забыла. Она любит каллы.

— Я расстался с ней, Уль, — отвечает Артур.

— Подумайте только, какая печалька, — комментирую это, — Надолго ли?

— Уль, навсегда! — говорит.

Я смеюсь:

— Липницкий! Ты сам себе веришь? Ты два с лишним года общался с девушкой, и вдруг расстался с ней навсегда? Да первый же кризис, и ты опять будет с ней.

— Нет, не правда, Ульян! Я клянусь! Я чем хочешь клянусь! Ну скажи, чем поклясться? — обегает меня, пятясь, идёт впереди.

«Здоровьем своей матери», — думаю я. Но вслух не решаюсь сказать. Ведь этот дурак поклянётся! А потом нарушит клятву. Я, конечно, с его мамой в контрах, но не настолько, чтобы желать смерти старушке. Пусть живёт! От меня не убудет.

— Ульян, — произносит Липницкий, встаёт поперёк тротуара, расставив в стороны свои длинные руки.

Прохожие смотрят искоса. Кто-то с улыбкой, а кто-то и с завистью. Думают, верно: «Что же за стерва такая? Он к ней с букетом, а она нос воротит?». Знали бы они, что сотворил этот гад. Как растоптал мои чувства.

Я много думала. Каждую ночь он мне снился. Каждую ночь из пяти просыпалась в слезах! Юрка меня находил среди ночи на кухне. А Моцарт, меняя привычку, залазил ко мне на колени и даже мурчал. А я была так благодарна ему! И рыдала беззвучно. Вспоминая, как мы выбирали с Липницким имя нашему коту. Я предлагала простые, а он сразу сказал, что кота будут звать только так — Моцарт. И я согласилась. Я всегда соглашалась со всем, что Артур предлагал…

— Уль! — просит он, — Я сейчас опозорю тебя и себя заодно. Я встану прямо вот тут на колени. И буду бить себя букетом по голове, если ты не перестанешь от меня уходить. Слышишь? Встаю? Я встаю?

— Детский сад, — озираюсь. Меняю курс, выделив лавочку возле ТЦ. На ней никого. Я сажусь, предварительно тронув.

Артур тоже подходит и опускается рядом со мной. Букет его лежит между нами. И белые розы, подобно свидетелям, робко дрожат на ветру.

— Говори, что хотел, я спешу.

— И куда? На свидание? — интересуется он.

Я молчу.

— Уль, — произносит, — Я ведь мог бы соврать тебе тогда, да? Ведь мог же? Но я по глазам твоим видел, что ты уже знаешь. Я — гад! Я — подонок! Я сам себя столько раз ругал. Столько раз порывался порвать с ней…

Он осекается. Склонившись, трёт лоб:

— Ты задавала вопрос мне. Был ли кто-нибудь до. Никого! Никого, Ульян. Честно! Да, бывало, флиртану с кем-нибудь. Но это так, для проформы. А спать… Я даже и целоваться ни с кем не решался. Не то, чтобы спать! Просто в тот год… Я не знаю, как это всё вышло.

Он смотрит не на меня, а вперёд. А я смотрю в сторону. Просто боюсь, что не выдержу и убегу. Потому так отчаянно сильно сжимаю ремень своей сумочки. А подошвы ботинок прижаты к земле.

— Я ничего не хотел. Просто жил по наитию. Она как-то встретилась. Сказала, что знает меня. Попросила её научить. Я сперва отказался! Я даже послал её, Уль!

«Как далеко?», — язвительно думаю я, — «Раз она так быстро вернулась».

— Она стала моей первой ученицей.

— И первой любовницей, — добавляю я тихо.

— И последней, Ульян, — заключает Артур.

— Боже мой, как романтично! Есть такой фильм. Последние любовники на земле. Не смотрел? — говорю.

Он вздыхает, подняв лицо к небу, с которого сыпет уже то ли мелкий, но колкий дождь, то ли первые в этом году ледяные снежинки. А погода, увы, переменчива! Как и моё настроение.

Я поднимаюсь.

— Ульян, подожди, — выпрямляется он.

Я смотрю на лицо, где знаком каждый мускул и каждая чёрточка. Вот там, на щеке, под щетиной всегда была родинка. Я так боялась, когда он её задевал! Вот здесь, над губой у него есть малюсенький шрамик. Ещё будучи юным, побрился не очень удачно. Над бровью ещё один шрам. Он бежал ещё в детстве по лесу, наткнулся на ветку. Хорошо, что хоть глаз уцелел.

В волосах уже видно серебряный проблеск. Отец его рано утратил чернявость. Липницкому тоже грозит! Я всегда представляла, каким он будет в возрасте. Как морщины украсят лицо. Да, украсят! Ведь его лицо трудно испортить хоть чем-нибудь. Будь то шрамы, растительность, или морщины. Он будет красив до последнего. Даже в старости будет красив! Правда, я не увижу теперь. Ведь стареть будем порознь.

— Неужели ты не понимаешь, что это всё безразлично теперь? Просто то, что ты был с ней… Сам факт…

— Ульян! Я что должен был врать? Ведь я мог! — подскочив, он разводит руками, — Сочинил бы с три короба. И дальше продолжил встречаться. Но я так решил. Я не смог больше врать! Я просто хотел быть честным с тобой. А ты меня за это наказываешь?

Я выдыхаю, смотрю себе под ноги:

— Я теперь не смогу доверять тебе. Я не смогу быть с тобой.

— То есть я должен был промолчать? Должен был врать тебе дальше? Что я должен был сделать, Ульяна⁈ — повышает он голос.

Прохожие косятся, мне всё равно. Пусть ломают глаза, я уже переломана.

— Ты не должен был мне изменять, — говорю.

И не в силах сдержать подступившие слёзы, иду прочь от Липницкого, прочь от скамьи. Прочь от этой его благородной, болезненной правды. Нет, он прав! Я как будто решила его наказать за его исключительно честный порыв. Но теперь между нами она, его Бэла. Даже если он прав, и расстался с ней, я не поверю, что это навеки. Что она не появится рядом, когда в его музыкальной карьере назреет какой-нибудь новый тяжёлый виток.

Он любил её, трогал, он был в ней. И моя воспалённая сила фантазии снова и снова рисует в уме эти образы. Руки его у неё на плечах, на груди. Их сплетённые ноги, их волосы. Шепот, дыхание… Как он её называл? Бэла, Белочка, белка. Вполне символично и образно! А она его? Мастер, маэстро, Артур Яковлевич? Или просто Артур, а ещё проще — милый.

Стоит мне закрыть глаза, как я вижу её, завернутой в простынь. А он «на посту», возле клавиш. Играет ей что-то, какой-то придуманный им накануне аккорд. А она, подойдя, обнимает за шею и шепчет ему прямо на ухо: «Мой, мой любимый, мой гений».

О, боже мой! Нет! Это просто мучение! Как мне теперь перестать это видеть? Как выкинуть из головы?

— Ульяна! — догнав, он опять обгоняет.

— Уйди, — цежу я сквозь зубы, — Прошу, уходи.

— Нет, Ульян! Не уйду. Ну, прости. Ну, вернись! Ты же любишь меня? Мы же любим друг друга? — он заключает в объятия.

Я бьюсь, как рыба, которую вытянул острый крючок. Каменею, пытаюсь не чувствовать запаха… Этот парфюм! Я его подарила. И сила его нежных рук. Которую не ощутить. Эти руки на теле другой. Не моём. Эти губы, что шепчут ей нежности…

— Улечка, Уля, прости меня, Уль, — надрывает он сердце мольбами, — Прости, моя пчёлка. Мой лучик. Усёнок, прости!

Как он мог? Как он мог⁈ И за что? И теперь эти прозвища, словно издёвка.

Толкаю его:

— Уходи. Никогда не прощу тебя, слышишь⁈

— Ульяна… — его хриплый голос, который я слышала множество раз, не волнует, не лечит, не трогает. Он не мой! Весь, от макушки до пят, как я думала прежде. Не мой! И всё то, что роднило нас с ним, омертвело.

— Я не смогу, не проси. Я подам на развод. Никакие слова не изменят того, что любовь между нами закончилась, — это признание, болью усиленный спазм, вылетает из уст, словно мантра.

Я вижу, я чувствую, как ему больно. Мне тоже! Но это простительно. Так будет проще уйти.

— Не закончилась, нет! Что ты мелишь⁈ — взрывается бурей эмоций Артур.

И букет в ослабевшей ладони дрожит, опускается ниже.

— Не ходи за мной больше, Артур. Всё бесполезно. Если ты хоть немножечко любишь меня, отпусти. Это всё, чего я прошу, — говорю, глядя в сторону. Лишь бы не на него.

Так боюсь, что он схватит за плечи, попросит смотреть ему прямо в глаза. Повторить это прямо в глаза! Я сорвусь… Я умру! Не сумею…

Но он, вместо этого, никнет и шепчет:

— Ну, ладно. Раз так. Я подумал, что нас ещё можно спасти. Я ошибся, — сказав это, он разжимает ладонь, и букет опускается прямо на землю.

Я смотрю ему в спину. Теперь вижу, как он уходит. Снег и мокрая изморось с неба усилилась. Розам холодно. Бедные! Их нужно в вазу, в тепло.

Опускаюсь на корточки. Вижу, что свежесть бутонов измазана грязью. Подняв, выпрямляюсь. Кладу их на лавочку, где мы сидели вдвоём. Пускай эта лавочка будет последним оплотом любви. И я буду носить к ней цветы, как к могиле усопшего.