Измена. По нотам любви

Глава 28

Сегодня мне снился такой странный сон. Словно я и Марк… Как будто мы с Марком… Ну, в общем! То самое. Я в подробностях помню, как я вместе с ним, лежала на общей постели. Как он, прижимаясь ко мне, шептал в ухо что-то запретное. Называл меня так, как не смог бы ни в жизнь!

«Сладкая, милая, как же я долго мечтал о тебе», — до сих пор слышу голос. Нет, шепот. Но этого просто не может быть в жизни! Нет, Марк, конечно, по-своему привлекателен. И кому-нибудь даже понравится. Вон, Вероника с Маринкой, млеют от него. Ну, а я — никогда. Для меня он — прекрасный наставник, замечательный босс, просто друг и хороший человек. Но никак не любовник! В этом контексте я никогда не рассматривала Тисмана. Разве что в самых извращённых фантазиях, за пределом, за гранью, и то…

Морщусь. Нет! Но ведь во сне это было. И было так явственно, так откровенно. Я даже запомнила запах и стон, которым мы оба окончили это бесстыдство. И как мне теперь говорить с ним? Смотреть ему в глаза? Как будто он может прочесть в них мои сновидения.

Я так думаю, это — последствия моих ночёвок у него. Уже дважды спала в квартире у Тисмана! Вот мой взбудораженный мозг и дорисовал картину. Как мы с ним на общей постели. Ну, и так далее… Нет, больше ни-ни! Даже просто на чай не заеду. Я итак уже основательно злоупотребила его благородством.

Мы обсуждаем обложки для книг. Ну, как обсуждаем? Я предлагаю, а Марк соглашается. Что-то он очень сговорчивый стал в последнее время. Это даже немного пугает меня! Когда завершаем, он трогает дужку очков:

— Слушай, Ульяна. Я думаю, переписать договор. Сделать тебя полноправной хозяйкой пчёл, отдать тебе все права. Ведь ты же автор идеи.

Я хмурюсь:

— Зачем?

Он пожимает плечами:

— Чтобы ты получала весь гонорар, который удастся заработать в дальнейшем.

Я даже немного теряюсь от подобной перспективы. Конечно, заманчиво! Вот только… с чего бы?

— Марк, это излишне! Без издательства не было бы меня, а значит и пчёлок бы не было! — решаю польстить. Хотя, это — чистая правда.

— Я просто… — он опускает глаза, в руках держит ручку. Ведёт по ней пальцем.

— Что? — тороплю.

— Очень боюсь, что Куликов переманит тебя, — отвечает, отбросив.

— Я так и знала! — киваю и бью по столу.

— Я боюсь, что ты уйдёшь к нему, — добавляет с завидным упорством. Ревнует, наверное? В профессиональном смысле, естественно.

— Почему? Ну, с чего бы мне уходить? — недоумеваю.

— Ну, с того, что у него там условия лучше, современный офис и прочее, — усмехается Марк. Напрашивается на комплимент, или всерьёз комплексует?

— Марк, я никогда не оставлю наше издательство, — уверяю его, — Даже не знаю, что должно случиться такого, чтобы я решила уйти. Разве что ты уволишь меня?

— Ни за что! — отвечает, подняв наконец-то глаза. В них угроза, упрямство и что-то ещё. Но пока непонятное…

— Ну вот, — говорю.

Марк, сглотнув, произносит:

— Знаешь, Ульян… Я кажется, совершил большую ошибку.

— Где? В отчёте? — склоняюсь к столу. И даже чувствую себя виноватой немного. Ведь это же я отвлекала в последнее время своей ерундой. Как сказать? Ерунда. Для него — ерунда, для меня — смысл жизни.

— Да нет же! В жизни. В личной, — обрывисто делится Марк.

Я даже слегка торможу, оседаю на стул:

— Какую… ошибку?

Неужели, он тоже поделится личным со мной? Приоткроет мне эту завесу своей тайной жизни. У Тисмана завелась женщина? Да неужели! А вдруг он… того. Переспал с Вероникой! Прямо тут, в кабинете, на этом столе.

От таких мыслей меня бросает в жар. Я краснею.

— Да, я пока не могу рассказать, — он машет рукой.

— Почему? — обижаюсь.

— Не могу, вот и всё! — отвечает и вновь берёт ручку.

Я кусаю губу. А ведь правда была уже рядом. Наверное, он не созрел? Я ещё не заслужила доверие Марка Тисмана? А что нужно сделать, чтобы его заслужить?

— Вот видишь, какой ты? — я хмыкаю, — Я тебе про свои ошибки рассказываю.

Тёплый взгляд, чуть скользнувший по мне, уверяет, что он не в обиде. Марк улыбается:

— Ты как ребёнок, Ульян.

— Станешь тут с вами! — встаю. Собираю эскизы и фотки.

Марк прощается, как-то задумчиво глядя мне вслед. Ухожу, и не знаю, о чём в это время он думает…

А Марк, стоит мне выйти, подходит к окну, нежно трогает листик Шарлотты. Перед мысленным взором его в это время проносится ночь. За которую он ненавидит себя! Но которую он не сумеет забыть, как бы он ни пытался.

Вспоминает мой запах. И нежность податливой плоти. И то, как она раздвигалась навстречу ему. Я шептала:

— Артур, — он велел мне молчать. Велел нежно, и всё делал так осторожно и бережно, словно боялся, что я вдруг очнусь, протрезвею в тот самый последний момент и пойму, и увижу. И тут же уйду навсегда! Из издательства — это не самое страшное. Уйду навсегда из его личной жизни.

— Прости, — шепчет в этот момент, из окна глядя на то, как я удаляюсь.

А я перешла тротуар. И то место, где дрались недавно Артур с Юркой, осталось позади. Сегодня сама! Брат за мной не приедет. Хочу прогуляться, почувствовать запах последних осенних деньков.

Прохожу до кофейни, где часто бывала. И уже собираюсь зайти, как вдруг слышу:

— Ульяна!

Голос женский. Я бы даже сказала — девичий. Я напрягаюсь. Наверное, это мираж? Быть не может! Но позади меня стоит Бэла.

Стоит, как ни в чём не бывало. В длинном осеннем пальто, а под ним такое же длинное платье. Тонкие щиколотки в коротком проёме меж полами длинных одежд и верхушкой ботинок, как жёрдочки. Как она ходит на них?

Волосы ровные, тёмные, ниже плеч. Выпрямляет? Не то, что мои! Вечно вьются. Личико девичье, нежное, от ветра чуть розоватые щёки. Беретка одета по-модному, набок.

— Простите, Ульяна… — собирается что-то сказать.

Но я уязвлено бросаю, на фоне этой нимфетки, вдруг ощутив себя старой:

— Что тебе нужно?

Мне не свойственно быть агрессивной. Но на сей раз выходит само.

Бэла пятится, но не уходит:

— Простите, Ульяна, — повторяет она, — Мне очень нужно с вами поговорить.

«Ну, конечно», — смеюсь про себя. Не иначе, как темой беседы станет Артур? Эта «мелочь» заявит права на него? Да, пожалуйста!

— Говори, — отвечаю.

Она смотрит внутрь сквозь витрину кафе:

— А… может быть, сядем?

«О, даже так?», — удивляюсь. Разговор будет долгий?

— Ну, что ж, — говорю, — Я собиралась войти. Правда, компания мне не нужна. Ну, раз уж ты настаиваешь, — кривлюсь я в притворной улыбке.

Вхожу первой. Вижу свободный столик и, сняв пальто, устремляюсь к нему.

А она, в самом деле, другая! Всё верно подметил Артур. И внешне, и внутренне. Скромница, у которой под кожей шипы.

Бэла садится напротив. Стол маленький. Так что она прячет руки под ним.

— Тебя Артур подослал? — я выбираю напиток, десерт.

— Нет, — отвечает она, — Я сама.

— Ну и что же ты хочешь? — вздыхаю.

Она смотрит в стол, а затем на меня:

— Я хочу попросить вас… вернуться к Артуру.

От неожиданности я чуть не роняю меню. Руки мои опускаются. И подошедшая к нам официантка как гром среди ясного неба с вопросом:

— Вы выбрали?

Я беру горячий шоколад шоколадный пудинг. Мне сейчас как никогда нужны эндорфины!

— Понимаете, — Бэла взяла просто чай, без десерта. Худеет, наверное? Хотя… ей бы, напротив, набрать.

Я устремляю свой взгляд на неё:

— Если честно, не очень.

Она делает глубокий вдох:

— Развод погубит его! Поставит крест на его начинаниях. Он сейчас в таком подавленном состоянии. А ведь он только начал писать! У него были планы создать целую симфонию для оркестра. Понимаете, он ведь пока ограничился соло…

— Как много ты знаешь, — бросаю, — Артур просветил? Ах, я же забыла! Ведь ты его муза.

Бэла смущается, тут же краснеет:

— Простите, Ульяна! За всё. Я… — она закрывает глаза, — Я никогда не хотела мешать вашему счастью. Никогда не хотела, чтобы вы расстались с Артуром. Я лишь служила ему, его таланту, его призванию. Это лишь малая толика по сравнению с тем, что для него сделали вы.

Я пытаюсь понять по глазам и по мимике:

— Ты это серьёзно сейчас? Ты служила ему?

— Я… может быть, не совсем правильно выразилась. Просто я понимала, как сильно нужна ему…

— Так! — прерываю её, — Давай без подробностей, ладно? Как сильно вы с ним друг в друге нуждались, я знаю. Скажи мне, а шторы повесить в его студии — это Артур попросил?

Мгновение Бэла молчит:

— Это я. Просто… Мне показалось, что так будет лучше. Мне хотелось создать для него наиболее комфортную атмосферу. Лишь бы он только творил…

— Ну, да! Исключительно для творчества, — говорю я с заметным цинизмом. Шторы вешают только для этого. Ведь творить можно даже без штор! Что он, собственно, всё это время и делал. А шторы нужны для того, чтобы трахаться. Вот только об этом я ей не скажу.

— Ульяна, поймите! — внезапно с каким-то горячим, болезненным блеском в глазах, произносит она, — Я никогда не хотела занять ваше место! Мне было достаточно быть рядом с ним эти короткие мгновения. Я… я должна была раньше уйти.

Блеск в раскосых глазах притупляется.

— И отчего не ушла? — говорю, желая увидеть, как эти слёзы прольются по нежным румяным щекам.

Бэла кусает губу, и слезинка скользит вниз, и падает прямо на скатерть:

— Не смогла.

— Бедняжка! — сокрушаюсь притворно.

Официантка приносит заказ, и я с превеликим удовольствием принимаюсь есть пудинг.

— Ты всё сказала? — поднимаю глаза на слезливую Бэлу. Та вытирает слезинки с лица.

— Вы нужны ему, Ульяна, — произносит она самоотверженно, — Вы, а не я!

— Интересно, с чего ты взяла? — усмехаюсь.

— Он сам так сказал, — поднимает глаза, — Он… он прогнал меня. Он перестал приходить на работу! Он не отвечает на звонки. Он даже на сообщения не отвечает. Я боюсь за него! Понимаете?

— Боже ты мой! — говорю, проглотив очередной кусочек шоколадного лакомства, — Какая драма! Ну, так сходи к нему. Ты ж знаешь Иду?

— Вы… имеете ввиду его мать? — произносит она, — Моя мама её знает… знала.

Я передёргиваю плечами. Я типа должна извиниться, что затронула тему кончины её матери? Сиротка, чтоб тебя!

— Хочешь, я дам её адрес? — бросаю.

— Нет, я… — она отрицательно машет, — Я всё равно не пойду.

— А напрасно! — прижимаюсь к стаканчику, делаю глоток шоколада, — Ты же уже один раз вытащила его из депрессии. Тебе не впервой!

— Я… — напряжённо мотает она головой, — Тогда была другая ситуация.

Мне так охота спросить у неё: в чём другая? В том, что она стала первой его ученицей. И первой любовницей, так? Новизна. А сейчас новизна из их отношений с Артуром исчезла. Запретное сладостно! А то, что уже не запретно, безвкусно. Вот он и остыл.

— Он прогнал меня, — повторяет она, — Он винит меня.

Слёзы опять текут по щекам.

— Это нечестно, — вздыхаю, — Виноваты вы оба.

«И я», — добавляю уже про себя. Хотя бы тем, что допустила подобное. Что не смогла распознать тот момент, когда это случилось.

— Он прав, — сокрушённо вздыхает она, — Это я виновата, что вы с ним расстались. Во всём виновата одна только я.

«Не надеешься же ты, что я начну разубеждать тебя в этом?», — смотрю на неё.

— Хватит слёз!

— Извините, — бросает она, утираясь салфеткой.

Плеснув себе чаю, она выпивает практически залпом:

— Так что? Вы вернётесь? — Бэла смотрит с надеждой.

Я изучаю её, склонив голову на бок:

— Забавная ты. У тебя кто-то был до Артура?

— Я в детстве подверглась насилию, — сказав это, Бэла опять опускает глаза.

— О, господи! — у меня вырывается вздох, — Соболезную.

— А кроме… — она, глядя вниз, отрицательно машет, — Никого.

«Да тут всё гораздо серьёзнее, чем кажется», — думаю я. Тут мне в пору просить Артура, чтобы он не бросал эту жертву насилия. А то чего доброго, покончит с собой.

— Знаешь, что я тебе скажу, — я смягчаюсь, весь гнев улетучился, осталась одна пустота на душе, — То, что происходит между мной и Артуром. В этом нет твоей вины. Точнее… Ну, не ты, так другая бы! Просто так вышло.

Она тянется к чайнику. Руки дрожат. Я беру его и сама наливаю ей в чашку:

— Иди домой, начни заново. Наверняка, в твоём окружении есть достойные парни? А я уж как-нибудь сама разберусь, что мне делать.

Она осторожно берёт чашку с чаем:

— Спасибо, — не знаю, за что. За совет, или за жест доброй воли.

— Вот, я оставлю, — достаю из кармана банкноту, кладу под сахарницу.

— Нет… что вы? — вскидывает она бровки.

— Угощайся, — встаю, предвосхищая её попытки отказаться от денег. И не знаю, чем именно я угостила её. То ли чаем с жасмином, то ли своим собственным мужем?

Выхожу из кафе в совершенно другом настроении. Насколько я знаю людей, эта девочка вряд ли играет. Вероятно, и вправду, давнишняя травма. Затем наш Артур. А теперь он прогнал её. А она, вместо того, чтобы злиться на меня, его пока ещё законную супругу, пришла и просит вернуться к нему? Значит, любит. И боль от такого прозрения больше, чем если бы эта нимфетка пришла и предъявила претензии на «место под солнцем».

В небе сгрудились тучи. И в какой-то момент эта груда рождает короткий, но очень густой снегопад. Снег не лёг, но идёт. И я тоже иду в направлении дома. Остановка уже за углом. На пути вижу хомлина, Улю. Машу ей:

— Привет, — и тихо радуюсь, что чья-то заботливая рука нацепила на гномика шапочку.